и положил в него фотографию. Пришел на работу, в своем кабинете достал фотографию из конверта. Он был почему-то совершенно уверен, что Лена исчезла за то время, пока он шел. За эти десять минут. Но он оказался не прав.

Она была в своем любимом сером платье и в босоножках. Босоножки, как и все ее вещи он роздал, вернее поручил это сделать Жанне Саркисовне.

Лена смотрела на него с фотографии так, как будто понимала, что настоящий Лев Иосифович находится перед, а не внутри фотографии на скамейке, слева.

Так часто бывает, вы смотрите на фотографию, ваше подсознание оживляет образ, который вы видите. Потому, что с ним связаны воспоминания, переживания и так далее. Особенно, если это очень близкий вам человек. Тем более в случае Льва Иосифовича, для которого этот человек был более близкий, чем он сам для себя. Но…

Но!!! Это было иначе, она действительно была совершенно живая на фотографии. Невозможно? А что, если душа может вселяться в неживые предметы? Так, как в живые? Разве, стоя перед, например, святым образом, человек не испытывает ощущения, что картина перед ним — живая? А разве само общение с образом, молитва, просьба, целование, не есть косвенное подтверждение, что ты считаешь образ живым?

В случае же с этой фотографией ситуация еще более красноречивая. Некоторые святые иконы появились понятным способом, их написали иконописцы. Но были образы, явившиеся, ненаписанные. Присланные? Переданные чудесным образом из другой реальности? А тут вообще все очень понятно и именно поэтому совершенно невозможно. Мальчик сделал фотографию. Фотографировал одного человека, а на снимке двое. Все четко, ясно и абсолютно невозможно.

Сколько лет бы ей было сейчас? Она пятьдесят шестого года рождения. Сейчас ей было бы сорок четыре года. В восемьдесят восьмом, когда это случилось, ей было тридцать два. Если она не могла появиться вообще на фотографии, то что можно сказать о том, что она стала старше за годы, когда ее не было в живых? Что можно сказать? «Не может быть» в квадрате? Или, если это и так не может быть, то почему «в квадрате» еще более не может быть? А не наоборот? Минус на минус дает плюс.

Лев Иосифович взял из пачки бумажную салфетку, тщательно вытер слезы, бросил салфетку в корзину из металлической сетки, стоящую под столом. Позвал Жанну.

Вошла Жанна, принесла кофе.

— Показать тебе что-то? Это меня сегодня мальчик во дворе на Кировском сфотографировал.

Жанна отреагировала соответственно своему темпераменту. Вскрикнула, бросила фотографию на стол и выбежала из кабинета. Лев Иосифович посидел немного, отпил кофе и пошел смотреть, что с Жанной, не нужна ли ей какая-нибудь помощь. Жанна сидела за своим столом, в руках у нее были какие-то счета, на которые она смотрела, так, как будто не понимала, что с ними делать. Руки ее тряслись. Лев Иосифович налил воды в стакан, протянул ей.

— Жанночка, это ничего, выпей воды.

Жанна послушно отложила счета на стол, взяла стакан и выпила его весь до капли.

То есть как это — ничего? Так-таки — ничего?

С утра Жанна Саркисовна была в клинике, в которой наблюдался Лев Иосифович. Она там вписана в историю болезни, как доверенное лицо, которое врачи проинформируют, если информирование самого больного сочтут нежелательным. Уже то, что ей позвонили и попросили прийти, не сулило ничего хорошего. Врач спросил, кем Жанна Саркисовна доводится больному. Ага, никем, просто друзья. Понятно. И стал ей рассказывать про результаты исследований, вселяющие определенное беспокойство, довольно обоснованное беспокойство. Сказал, что необходимо сделать МРТ, так как все подозрения по поводу онкологии необходимо исключить. Или, к сожалению, подтвердить. Чем раньше, тем лучше. Жанна Саркисовна внимательно слушала и смотрела на врача как кролик на удава. Она записала Льва Иосифовича на исследование и вышла в шоке. Врач сказал, что уверенности у него нет, волноваться преждевременно, но лучше провериться как можно скорее.

Всю дорогу до офиса Жанна Саркисовна успокаивала себя. Наконец ей удалось взять себя в руки. Она пробовала начать работать, когда вернулся Лев, позвал ее в кабинет и показал фотографию. Не удивительно, что нервы у нее не выдержали.

Вечером Лев Иосифович сказал Марине:

— Посмотри на это фото, узнаешь женщину?

Марина посмотрела на фотографию, улыбнулась и сказала:

— Да это же мама. Почему мы так редко говорим о ней?

Она смотрела на фотографию, улыбалась, куда девался ее обычный мрачноватый взгляд.

— Ладно, дай мне сигарету, я же знаю, что у тебя есть. Марина достала из сумки сигареты, протянула пачку, чиркнула зажигалкой. Смотрела, как Лев Иосифович затягивается, пускает дым.

— Чем меньше мы будем говорить о ней, тем лучше. По крайней мере, так было до сегодняшнего дня. Да и как говорить? Смысл, и то сомнительный, имеет разговор, если собеседник может внести что-то новое для меня. А так… я представляю эти разговоры.

— Ты вообще железный.

— Я, как планета Земля, у меня внутри расплавленное железо, — по лицу Льва Иосифовича тоже проскользнула улыбка, довольно, впрочем, тусклая.

— Но наружу не проливается, — тут же прокомментировала Марина, продолжая рассматривать фотографию.

— Обычно люди помнят себя с четырех лет отрывочно, а более связно лет с пяти. Тебе было три года и два месяца. Ты бы могла помнить ее по фотографиям, но они все или обесцветились, или потерялись. Их и было-то немного. Я не любитель фотографировать. Только теперь я понял, что с ее фотографиями что-то все-таки странное произошло. Не осталось ни одной. Ну вот, теперь есть одна. Если она тоже не поблекнет.

— Не поблекнет, — заверила Марина, — и перестань курить, ты же не получаешь кайфа. Дай мне.

Она забрала сигарету у Льва Иосифовича, затянулась, Лев Иосифович подумал, что уж она-то получает весь положенный от курения кайф.

— Понимаешь, — сказал Лев Иосифович, — когда я увидел эту фотографию, я испугался, что расплавленное железо польется из меня наружу. Что это вообще такое?

— На Кировском в мамином дворе? Мальчик сфотографировал? — спросила Марина.

Лев Иосифович вскочил с кресла.

— А ну быстро все рассказывай!

— Да, — кивнула головой Марина, — раз тебя сфотографировали, значит, время пришло.

Она слезла с дивана, подошла к Льву Иосифовичу. Восьминедельная беременность уже была немного видна по причине исключительно миниатюрных размеров тела. Ее голова была как раз на уровне груди Льва Иосифовича. Обняла его, прижалась и тихо сказала:

— Я сама только на днях узнала, мама мне все рассказала. Папа, ты самый храбрый еврей на свете. Ты ведь не испугаешься?

Глава 53

Рассказ Марины Шульман. Высадка