— О том, что теперь у меня есть ты. И больше ничего не нужно.

— А как же наша свадьба? — усмехнулся он. — И дом, который мы выберем? И дети, которые, надеюсь, у нас будут?

Я покраснела.

— Ты уже и детей планируешь?

— А ты нет? — он приподнял бровь. — Элиза, я серьёзен как никогда. Я хочу от тебя всего. Семью, дом, старость в креслах у камина. И чтобы внуки бегали.

— Внуки? — рассмеялась я. — Рихард, давай для начала хотя бы поженимся.

— Договорились. — Он поцеловал меня в висок. — Завтра же подадим заявление. Согласна? Боги, ты делаешь меня самым прекрасным мужчиной на свете!

— Согласна.

Глава 45

«У всех своя голова»

Я проснулась раньше Рихарда, лежала, глядя в потолок, и слушала его ровное дыхание. Сегодня был день похорон Тони. День, который я откладывала в мыслях, но который неизбежно наступил.

Он словно почувствовал моё состояние, открыл глаза и сразу посмотрел на меня. Без слов, одним взглядом спрашивая, как я. утыкаясь носом в моё плечо.

— Я в порядке, — прошептала я, хотя это было не совсем правдой.

— Врёшь, — так же тихо ответил он, притягивая меня к себе. — Но это нормально. Сегодня можно не быть в порядке. И завтра. И сколько хочешь. Я всегда буду рядом, чтобы помогать тебе.

Мы лежали молча, и его тепло, его руки, обнимающие меня, были лучшим лекарством от всего, что ждало впереди.

Завтрак прошёл в тишине. Фрида, которая зачатила к нам, обычно шумная и суетливая, сегодня была непривычно молчалива. Она только поглядывала на меня с материнской тревогой, подкладывала еду, которую я почти не трогала, и вздыхала.

— Может, мне с вами поехать? — наконец не выдержала она. — Амель, скажи им! Нечего им там одним делать. Эти… родители… они же…

— Фрида, — мягко остановил её Рихард. — Мы справимся. Там будут чужие люди, церемония. Не хватало ещё семейной драмы при всех.

— А без всех они устроят, — буркнула Фрида, но спорить не стала.

Мы оделись в тёмное, строгое. Рихард, в чёрный мундир без регалий, я, в простое шерстяное платье, которое Фрида где-то раздобыла. Чёрная шляпка с вуалью, чёрные перчатки. В зеркале отражалась женщина, которую я почти не узнавала, бледная, слабая, готовая к удару.

Карета уже ждала у проезда. Дорога до поместья родителей тянулась бесконечно. Снег всё падал, заметая следы, делая мир за окном размытым и нереальным. Рихард держал мою руку в своей, и это было единственное, что удерживало меня от того, чтобы не провалиться в чёрную пустоту.

— Помни, — сказал он, когда впереди показались знакомые очертания усадьбы. — Что бы они ни говорили, это не твоя вина. Ты не виновата.

Я кивнула, но слова застряли в горле.

В усадьбе всё было по-прежнему, те же обшарпанные стены, та же запущенность, тот же холод, проникающий сквозь стены. Но сегодня здесь царила особая, тяжёлая атмосфера, траур.

Нас встретил дворецкий, новый, незнакомый мне, с каменным лицом. Он провёл нас в малый зал, где стоял гроб. Тони лежал в парадном костюме, слишком тесном для него, с неестественно спокойным лицом. Гроб был полузакрыт, видимо, следы насильственной смерти не хотели показывать гостям.

Я подошла, положила руку на холодное дерево. Слёз уже нет, только пустота внутри.

— Прости, Тони, — прошептала я. — Прости, что не уберегла тебя.

Рихард стоял за моей спиной, молчаливый и твёрдый, как скала.

Гостей было немного, и никто со мной не говорил, несколько дальних родственников, соседи, знакомые семьи. Церемония прошла быстро, сухо, без надрыва. Священник бубнил положенные слова, гости вздыхали и перешёптывались. Я стояла, глядя на гроб, и думала о том, каким Тони был при жизни, вечно насмешливым, дерзким, но не злым…

После церемонии, когда гроб понесли к семейному склепу, ко мне подошёл слуга.

— Госпожа, ваши родители ждут вас в кабинете отца.

Я взглянула на Рихарда. Он кивнул.

— Я с тобой.

В воздухе висело что-то гнетущее, и враждебное.

Отец стоял у камина, мать сидела в кресле, укутанная в плед. Она выглядела ещё хуже, чем в прошлый раз, осунувшаяся, серая, с лихорадочным блеском в глазах. Увидев нас, она дёрнулась, но промолчала.

— Явилась, — вместо приветствия произнёс отец. В его голосе не было ни горя, ни сожаления. — Полюбуйся, что ты натворила.

Я замерла у порога. Так и знала, что он не будет устраивать сцены на церемонии.

— Я? — переспросила я, чувствуя, как внутри закипает знакомая, горькая обида.

— А кто же? — мать подала голос, и он прозвучал сипло, но с неожиданной силой. — Ты и твой… этот! — Она ткнула пальцем в Рихарда. — Если бы ты не сбежала от мужа, если бы не ввязалась в эти разборки, Тони был бы жив! Он никогда бы не полез в это, если бы не ты!

— Я? — повторила я, и голос мой дрогнул. — Я не просила его влезать во что-то! Я не знала, что он…

— Знала! — перебил отец, делая шаг вперёд. Его лицо исказила гримаса ненависти. — Ты всегда была эгоисткой, Элиза. Думала только о себе. Выскочила замуж за титул, хоть что-то для семьи, потом сбежала, опозорила семью, а теперь ещё и брата подставила. Это ты виновата в его смерти.

Каждое слово било, как пощёчина. Я чувствовала, как земля уходит из-под ног, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный ком. Может, они правы? Может, если бы я не ушла от Энзо, если бы не связалась с Рихардом, если бы не метка…

— Хватит.

Голос Рихарда прозвучал, как удар грома. Он шагнул вперёд, заслоняя меня собой, и в его глазах полыхало такое пламя, что отец невольно отступил.

— Вы смеете обвинять её? — прорычал он. — После всего, что вы сделали? Это вы не уберегли своего сына, а теперь и дочь хотите потерять.

— Мы? — отец попытался вернуть самообладание, но голос его дрогнул. — Мы ничего не делали!

— Вы продали её, как скотину, за титул и деньги, — отчеканил Рихард, и каждое его слово падало в тишину, как молот. — Вы не защитили её, когда она нуждалась в защите. Вы отвернулись от неё, когда она сбегала от мужа-садиста. А теперь, когда ваш сын, по собственной глупости ввязавшись в опасную игру, погиб, вы ищете виноватого на стороне. Но посмотрите на себя! Это вы воспитали его таким, слабым, зависимым, жаждущим вашего одобрения. Это вы не дали ему опоры, не научили его думать своей головой.

Мать всхлипнула, закрывая лицо руками, но отец сжал кулаки.

— Не смей указывать нам, Вальтер! Ты, выскочка, солдафон,