Теперь в нем есть что-то жесткое и мрачное. Ларк вспоминает, как нежно Крупп относился к той банке. «Мы могли бы договориться: неделю она будет у тебя, неделю – у меня». Ларк отбрасывает эту мысль и движется дальше. За сегодняшний день он уже в который раз задается вопросом: где именно он сам находится на шкале мудачества? Не у отметки ли «стопроцентный мудак»? А вдруг все то, что он всегда списывал на артистический темперамент, было просто предлогом для того, чтобы он мог замкнуться в своей голове и не пытаться наладить реальные связи?

Ларк вскидывает руку, пытаясь остановить Круппа.

– Ах! – восклицает Большой Том, и этот профессорский выкрик явно достался ему от иной личности. Ларк мог бы поклясться, что он явственно видит, как сверкают глаза отца. – Это та самая картина, – говорит Большой Том. – Я так рад, что ты ее заметил. Это тот самый прорыв, о котором я тебе рассказывал.

– Ублюдок! – шипит Крупп, отбивая руку Ларка кулаком, как при уличном бое. Запястье пронзает боль, и под пристальным взглядом Бетси Ларк отступает.

Аша отпрыгивает в дальний в угол комнаты, подальше от драки.

– Мальчики! – все так же укоризненно басит Большой Том.

– Какого хрена, чувак, отвали от меня! – Ларк изо всех сил пытается укрыться от молотящего его Круппа.

– Ты бросил меня! – Крупп опускает кулаки, чтобы высказать все. – И, когда ты вернулся на север штата, ты стал именно таким. Гордым! Дерьмовым! Знаешь, что я думаю? Я думаю, тебе нравится быть самой крупной рыбой в этом гребаном прудишке с кои. Ты мечтаешь стать знаменитым художником родом из Уоффорд-Фоллса. Типа все вот эти работы на лужайке у библиотеки…

– Я подарил их, потому что меня попросили!

– Это не имеет значения!

Ларк невольно вспоминает те счастливые моменты, когда Крупп обсуждал с ним в «Абажуре» тонкости создания скульптур из мусора вообще и изменчивые границы жанра в целом. Сейчас же все стало какой-то дьявольской инверсией, сердечность и добродушность разговора сменилась колкостями, угрозами, ненавистью.

– В Нью-Йорке ты один из множества! Какой-то анонимный скульптор под номером пять тысяч двести сорок три, который занимается каким-то дерьмом!

Ларк поворачивается к Аше – для чего? Чтобы получить от нее какой-то отклик, чтобы она хоть как-то защитила его достоинство? Ему мгновенно становится стыдно за свой порыв. Она лишь пожимает плечами.

– Все совсем не так, – говорит Ларк. Крупп тяжело дышит, плечи вздымаются вверх-вниз, как узловатые поршни. – Ты знаешь, что это не так.

– Я ничего о тебе не знаю, – уже чуть сдержанней говорит Крупп. – За исключением того, что ты уже не тот, кем был раньше.

Мудак. Ты сделал это.

– Да, ну мы и не можем все время оставаться семнадцатилетними подростками. – Ларк понимает, что ему следует сдержать порыв, но все же он мотает головой в сторону крупповой футболки с изображением Danzig.

– Я помню, как приносил вам тарелку с овсяным печеньем, когда вы приходили после школы поиграть в Nintendo, – задумчиво улыбаясь, тянет Большой Том.

– Этого никогда не было! – набрасывается на него Ларк. – Тебе всегда было насрать, что я делал! И у меня была PlayStation!

– Овсяное печенье получается вкусным, если его правильно приготовить, – сообщает окруженная разноцветными Бетси Аша из дальнего угла. – Мне больше всего нравится без изюма.

– Да пошел ты, Ларк. – Крупп хватает его за запястье, резко выкручивает, затем отпускает и проходит мимо него к шкафу. Рывком открывает дверцу, роется на верхней полке и достает коробку патронов. – Давай просто уйдем.

Ларк видит, что друг постепенно приходит в себя. Крупп, держа коробку с патронами 12-го калибра, поворачивается к нему, красные пятна постепенно исчезают с лица и рук.

– Ну что ж! – говорит Большой Том. – Мне лучше вернуться к работе.

Ларк оглядывает многолетние попытки изобразить его сестру – в разных стилях, со всех мыслимых ракурсов, созданные без очевидной цели.

– У тебя сжатые сроки?

Улыбка Большого Тома исчезает. Он вглядывается куда-то вдаль, за спину Ларку, за стены, не мигая уставившись на что-то, о чем Ларк может только догадываться.

– Бетси не нравится, когда я перестаю работать.

Ларк смотрит на увеличенное изображение глаза сестры. Красиво струящийся по ее зрачку водопад словно пронзает его потоком. В том, сколь навязчиво было поведение отца, проявилось именно то, с чем он никогда не хотел соглашаться. Ларк представлял все эти бесконечные картины как разновидность епитимьи – некий самостоятельный акт, суровое, утомительное и причудливое искупление, зародившееся в душе Большого Тома, – и это спасало его от необходимости увидеть более вероятное происхождение.

– Папа, – говорит он, возвращаясь к дивану и собирая ружья. – Бетси заставляет тебя это делать?

Лицо Большого Тома обвисает, затем, кажется, словно застывает, превращаясь в ту рыхлую, ничем не примечательную массу, какой его и знал Ларк. Черты лица столь резко становятся непроницаемыми, что это похоже на снимок полароида, промотавшийся в обратном направлении.

– Подожди! – окликает его Ларк, но безразличие уже овладевает Большим Томом, натянув ему на голову капюшон отрешенности и туго затянув завязки.

Нормальный человек, занимающий тело его отца и живущий его жизнью, только что обнаруженный в этом доме, покинул его.

– Эй, Ларк, – чуть слышно окликает Крупп. Ларк оборачивается. Друг стоит на прежнем месте, опустив голову и стараясь не встречаться взглядом с Ларком. – Прости, чувак. Я не… – Он качает головой, его царапает какая-то внутренняя горечь. – Я не знаю, что произошло. Я не хотел так огрызаться. – Он рассматривает коробку с патронами в своих руках так, будто видит ее впервые, поднимает взгляд и смотрит на ружья, которые Ларк держит в руках. – Правильно, – говорит он, – коровы.

Ларк делает глубокий вдох – вдыхая жизнь, которую он только что увидел, альтернативную часть Большого Тома, полного человечности, и Круппа, переполненного негодованием, – и выдыхает все это. Со следующим вдохом он принимает вещи такими, какие они есть на самом деле и какими они всегда и были: Большой Том, затерявшийся в какой-то преисподней, и верный Крупп, как всегда, рядом с ним.

Аша, забившись в угол гостиной, смотрит на картину, висящую высоко на стене над телевизором. Верхняя часть холста касается потолка.

– Я кое-что придумала насчет скульптуры, – говорит она.

Ларк изучает произведение, которое привлекло ее внимание. Это кроваво-красная Бетси, сидящая чуть наклонившись вперед, как папа римский Фрэнсиса Бэкона. На ее теле нет явных признаков ранений – ее одежда цела, – но в то же время в ее позе есть какая-то неправильность, что-то, что наводит на мысль о внутренней травме. Она разевает рот, как будто собирается заговорить. Холст покрыт малиновыми пятнами, случайно раскиданными