было трудно разобрать, что именно он делает. Она видела, как он смешивал в химической посуде порции чего-то, похожего на очистители для бассейна и бетона, с жидкостью для снятия лака, взбалтывал их, а затем выливал в кофейный фильтр, закрепленный над круглодонной колбой. Было видно, что на этом этапе он предельно точен, и она подумала: не на этой ли стадии террористы иногда непроизвольно детонируют.

Плоскогубцами он вытащил пулю из гильзы 5,56 мм и высыпал порох на стол. Лиз смотрела не отрываясь, думая, что в любой момент человек, который стал ей ближе всех в этом мире, может отправиться в мир иной. Рис отрезал одну лампочку от гирлянды, нагрел кончик на свече и опустил в воду, чтобы отколоть верхушку. Она понимала, что это ювелирная процедура, наблюдая, как Рис набивает гильзу своей новой смесью и помещает внутрь разбитую лампочку, закрепляя ее термоклеем. Ей пришло в голову, что из вещей, обычно приносящих радость — Рождества и бассейнов, — Рис варит коктейль смерти.

Закончив, Рис встал и медленно отошел от стола. Он выглядел усталым и при этом облегченным.

— Прошло гладко, — сказал он. — Старый добрый «хлопок муджахида». И мы даже живы.

— Чудеса да и только, — ответила Лиз, явно испытывая такое же облегчение.

— Понадобится минимум ночь, чтобы нитрат мочевины на простынях высох. Это эквивалент тротила, основное взрывчатое вещество. Тепловые лампы ускорят процесс. Опасная часть позади. Завтра я набью трубу ПВХ взрывчаткой, установлю медную чашу под муфту, вставлю сзади самодельный детонатор и присоединю лампочку к беспроводному звонку. Неплохо для любителя.

— Я просто рада, что мы всё еще целы, — констатировала Лиз.

— Я тоже. Давай отдохнем. В ближайшие дни силы нам понадобятся.

ГЛАВА 68

Нью-Йорк, Нью-Йорк

ЭНТОНИ КРЕЙГ НЕ ЛЮБИЛ свою работу. Точнее, не работу как таковую; он терпеть не мог человека, которого ему приходилось возить по Нью-Йорку. Будучи чернокожим пареньком, росшим в Бруклине 60-х и 70-х, он катился по наклонной. Всё изменилось, когда отец взял отгул на своей работе уборщиком в инвестиционном банке на Уолл-стрит — Энтони помнил лишь один такой случай в жизни, — чтобы сводить его на обед. Вместо обеда они пришли в призывной пункт морской пехоты на Чемберс-стрит. Морпехи быстро выбили из него дурь и перевернули его жизнь. После ранней смерти отца от сердечного приступа Энтони уволился из корпуса и вернулся домой в Нью-Йорк. Он женился на женщине, которую встретил в церкви, и они вырастили двоих детей, которые теперь учились в колледже на академическую стипендию. В свои пятьдесят с небольшим он гордился жизнью, которую построил. Но он не гордился человеком, сидевшим у него за спиной.

Нельзя сказать, что Джей-Ди Хартли плохо к нему относился; скорее наоборот. Несмотря на все свои похождения, Хартли в целом всем нравился. Он дошел до того этапа, когда супружеская неверность стала частью его имиджа и даже элементом национального бренда. Его выбирали в Конгресс от штата Калифорния, несмотря на то что его неоднократно ловили за руку в сомнительных ситуациях — как финансовых, так и амурных. Но то, что приемлемо в Калифорнии, не всегда по вкусу избирателям всей страны. После неудачной попытки баллотироваться в президенты он позволил жене выйти на авансцену, пока та пробивалась к власти, вплоть до поста министра обороны. Джей-Ди занимался своей консалтинговой компанией, лоббизмом и развитием своего фонда, миссией которого было нести компьютеры и образование в третий мир. Это позволяло ему посещать благотворительные вечера, где он был звездой программы в окружении обожающих женщин, считавших его порочность чертовски притягательной.

Энтони оскорблял не образ жизни или элитарность работодателя. Его задевало то, что Джей-Ди Хартли с первого дня решил: раз Энтони черный, значит, он по умолчанию либеральный демократ и поддерживает политические взгляды Хартли. Энтони раз за разом видел, как либеральная политика подводит его общину, насаждая культуру зависимости, которую он считал причиной проблем, а не их решением. Как бы то ни было, Энтони был человеком верующим и профессионалом. Он улыбался и поддерживал светскую беседу, когда нужно, всегда был вовремя, заправлен и готов к выезду.

Сегодня босс заставил его ждать дольше обычного. Энтони припарковал «Субурбан» прямо перед домом в Сохо, где Хартли провел ночь со своей очередной любовницей — пышной агентшей по недвижимости лет тридцати с небольшим. Видимо, он был в ударе, раз провел с ней в квартире весь день, вызвав Энтони только к вечеру. Швейцар разрешил Энтони встать в зоне погрузки, пока тот ждал бывшего конгрессмена.

Энтони настроил спутниковое радио на классическую волну и разглядывал вечерний Манхэттен. Он обожал суету Нью-Йорка и никогда не помышлял о работе в другом месте. Энергия людей на тротуарах, нескончаемый поток машин и величие зданий никогда ему не надоедали. Это был его город.

Меланхоличные звуки «Im Abendrot» Рихарда Штрауса заполнили салон «Субурбана». Энтони любил классику почти так же сильно, как Нью-Йорк. Вместе это было величественно. Знание того, что это произведение было вдохновлено спокойным принятием смерти, казалось резким контрастом к жизни, окружавшей Энтони в этот ранний вечер.

Знак швейцара означал, что конгрессмен Хартли спускается. Энтони вышел из машины, толкнув тяжелую бронированную дверь, и прошел к задней правой двери, чтобы открыть ее перед выходящим из здания Хартли. Тот шел пружинистой походкой, сияя безупречной белозубой улыбкой. На нем был идеальный темно-синий костюм и ярко-желтый галстук.

— Добрый вечер, Энтони, — сказал Хартли с уверенной улыбкой. — Извини, что заставил ждать, но долг звал.

— Добрый вечер, конгрессмен, — ответил Энтони, открывая дверь, захлопнул ее за пассажиром и начал обходить машину спереди.

Черный фургон «Спринтер» едва не сбил его с ног.

— Ого! — пробормотал Энтони, восстанавливая равновесие. — Эй! — крикнул он водителю фургона.

Тот втиснулся вплотную к «Субурбану» конгрессмена — настолько близко, что снес левое зеркало заднего вида.

Совсем спятили, сопляки на доставке, — подумал Энтони, разводя руками в недоумении, мол: «Ну и что теперь?»

Подойдя к капоту «Субурбана», он разглядел водителя фургона. С густой бородой и всклокоченными волосами, тот больше походил на лесного отшельника, чем на курьера. Но когда водитель соскользнул с переднего сиденья и сместился вперед, параллельно зажатой машине, Энтони понял, что это никакой не курьер.

Время для Энтони словно замедлилось. Он глянул через лобовое стекло на Хартли — тот сидел на заднем сиденье и читал газету, не обращая внимания на суматоху снаружи. Снова переведя взгляд на водителя фургона,