низкий, и от него исходило даже больше угрозы, чем от того, который стоял у двери.

— Ничего, какой бы упорный ни был, со временем все ломаются, — даже как-то удовлетворенно проговорил очкарик. — А время у меня есть.

— Как тебя зовут? — снова спросил Рост.

— Меня? — Очкарик улыбнулся. — Ну, предположим, меня зовут Сергеем. А фамилия — Калобухин. Ну и что с этого?

— Вот что, Сережа, — ответил Ростик, — если ты еще хоть раз меня тронешь, я тебя убью.

— Убьешь? — Калобухин прямо взвился под потолок. Тотчас в его руке появился «градусник», и град ударов обрушился на Ростика, да такой, что он вырубился даже прежде, чем успел как следует стиснуть зубы.

Очнулся Рост в камере. Тело болело. Нет… Это было неправильно. Тело кричало от боли, по боку текла кровь. Кроме того, от него вдруг пошел какой-то странный запах — не то гнили, не то страха.

Теперь Ростик знал, что этот запах может стать почти таким же его врагом, как пресловутый Калобухин.

И имя-то какое-то дурацкое. Круглое, нелепое, с явной грамматической ошибкой… И такая бешеная жестокость, злоба, ненависть. Откуда он вообще такой выскочил? Какая из социальных «ступенек» его наняла? Уж конечно, не служаки или ремесленники. Скорее всего, чинуши, либо шестая, к которой Рост решил все-таки отнести люмпенов.

От этой идеи Ростик сначала с болью, постанывая от содрогания избитых мускулов, а потом уже почти по-настоящему принялся смеяться. Он смеялся с удовольствием, с каким-то похрюкиванием, с хрипами в забитой кровью груди.

Внезапно окошко в двери открылось. Рост замолк, отдышался, с трудом поднял руку, вытер выступившие от смеха и боли слезы.

— Заключенный, ты чего? — спросил голос за дверью.

— Анекдоты сам себе рассказываю, — ответил Рост, просто чтобы поддержать абсурдность ситуации.

— Вот и мне показалось, что ты тут ржешь, — согласился голос из-за двери, потом окошко хлопнуло, и снова стало тихо.

Через пару дней Калобухин опять вызвал его на допрос. На этот раз надзиратель был только один, с басом. Он держался более-менее спокойно, даже придержал Ростика однажды, когда того слишком качнуло к стене.

— Садитесь, заключенный, — сказал Калобухин, наполняя своим зловонием почти всю комнату. — С чего сегодня начнем? С какого сценария, я имею в виду? Как прошлый раз или по-новому?

— Ну, если ты не изменил своего мнения и по-прежнему отказываешься отвечать на вопросы, то, конечно, разговор у нас опять не состоится, — признал Ростик.

Его избили снова, и на этот раз так, что он не приходил в себя, кажется, несколько дней. Он понял это по тому, насколько ему хотелось пить, когда он очухался. А может, организм был обезвожен из-за всяких мелких кровотечений… Воды в камере не было, и Ростик чуть не взвыл, когда понял, как придется мучиться. К тому же и гнилостный запах усилился.

Третий раз на допрос его уже не привели, а принесли. Увидев это, Калобухин весело поскалился, в чем-то сделавшись очень похожим на Дзержинского, так называемого «рыцаря революции», тоже, наверное, не чуравшегося пыток.

— А ты воняешь, — радостно сообщил Калобухин.

— От тебя несет куда хуже, чем от меня. — Ростик через силу усмехнулся. — Но я — то отмыться могу, а ты ни за что не отмоешься.

Амбал у двери неуверенно заржал. Калобухин метнул в него бешеный взгляд, потом достал свою палку. Рост не хотел, но не выдержал, напрягся, откачнулся в глубь кресла, стараясь держаться от палки подальше. Это, разумеется, от Калобухина не укрылось.

— Боишься?

— Тело боится, — признался Ростик. — Но я-то могу и не бояться, а вот тебе не бояться уже никогда не удастся.

— Мне? — деланно удивился Калобухин. — Это чего же я боюсь?

— Всего. Всего, навозная куча. Ты боишься меня, того, что я выйду и исполню свое обещание. Других невиновных людей, которые тут наверняка тоже… отсиживаются.

— Невиновных тут нет. — Калобухин даже как-то задорно блеснул глазами за своими чудовищно толстыми линзами. — Знаешь, в чем тебя обвиняют? — Он полистал папку, лежащую перед ним. — Вот, пожалуйста. Невыполнение приказа не отступать из крепости на Скале. Дом себе вон какой отгрохал неизвестно на какие шиши. Дезертирство…

— Где и когда? — удивился Ростик.

— А последний раз. Получил во время полета пару щелчков из плазмометов пернатых и сразу же вывел свой гравилет из боя… Это как — не дезертирство?

— Я был ранен. Причем настолько, что едва сумел посадить машину. Да и Чертанов сказал, если бы ребята не поторопились, мне бы…

— А у меня есть другое заявление, от одной медсестры. Впрочем, ее фамилию мы пока в интересах следствия разглашать не будем.

— Мнение медсестры важнее заключения врача? — удивился Ростик. — И даже решили ее фамилию засекретить, причем именно в интересах следствия?

— И почему вы все, скоты, — опечалился Калобухин, — такие упрямые. Ведь все равно все подпишешь, сука. Все, что я тебе предложу, все и подпишешь. Только можно по-хорошему, а можно по-плохому…

Из-за двери раздался слабый шум. Калобухин привстал:

— Эй, кто там? Я же работаю…

Неожиданно дверь раскрылась, и в комнату вошли… Нет, это было слишком здорово. Потому что впереди шел Дондик, за ним, как-то очень жестко напрягшись, переступала мама, потом пара солдатиков с автоматами и Чернобров.

— Как вы можете, капитан?.. — начал было Калобухин, но договорить не успел.

Дондик перегнулся через стол, Калобухин отшатнулся от него. Воспользовавшись этим, Дондик выхватил папку у него из-под руки.

— Так, дело на Гринева? Интересно… — Он полуобернулся к маме с солдатами:

— Забирайте его, думаю, в больнице ему будет лучше.

— Э-э… — начал было амбал Калобухина, отделившись от стены.

— Что? — удивился Дондик. — Только тявкни — и все, понял? — Он повернулся к Калобухину:

— А ты, дерьмо ходячее, собирайся. Поедем к Председателю, нужно ему хоть раз посмотреть, какие правоохранительные органы он взрастил.

— Ты не можешь мне приказывать! — взвизгнул Калобухин.

— Почему же не могу? — удивился Дондик. — Ты арестован за подлог документов, — он потряс папкой на Ростика в воздухе, — за превышение власти, за нанесение побоев… Ты арестован, сволочь. Только дернись, и я тебя прихлопну. — Капитан провел рукой по кобуре на поясе. — И даже без предупредительного выстрела.

Они вышли на улицу. Даже после относительно яркой, как думал Ростик, комнаты для допросов солнце ошеломило его своей силой. Он зажмурился, но ребята торопились, и поэтому он продолжал переступать ногами, чтобы маме, которая вела его под плечо, было не так трудно.

Она шла твердо, только стиснула зубы. И молчала. Но не раз и не два Ростик ощущал на своем лице ее уклончивый взгляд. Видимо, совсем мое дело плохо, решил он, если даже мама стесняется на