шло заведенным порядком: совещание у Сазонова, сводка, обход. На обходе я дважды ловил себя на том, что репетирую про себя предстоящий разговор, и оба раза выходила ерунда. «Яков Наумович, не хотите ли вы…» Чего — не хотите ли? «Яков Наумович, мы с женой подумали…» Еще хуже: сразу ясно, что заговор. К концу обхода я решил, что нечего мудрить, скажу как есть. В конце концов, я этому человеку доверил лабораторию и отделение. Переживет и приглашение на ужин. А не переживет — я не виноват. Тогда героическая смерть. Не вынесло благородное сердце известия о предстоящем ужине с красивой женщиной.

После обхода я зашел в ординаторскую и послал за ним санитара. Гольдин явился через минуту — с эмалированным лотком в руках. Встал у стола, готовый слушать про больных, про лабораторию, про что угодно.

— Яков Наумович, — начал я, снова поискал подходящее вступление, не нашел и махнул рукой. — Скажу прямо. Нам надо вчетвером пойти в ресторан. Я, Анна Николаевна, вы и госпожа Стрелецкая. Вас надо поближе познакомить.

Несколько мгновений он смотрел на меня, и по лицу было видно, как он перебирает объяснения услышанному и ни одно ему не подходит. Потом глаза у него полезли на лоб, от воротника вверх пошли уже знакомые мне пятна, и эмалированный лоток грохнулся об пол так, что во дворе залаял Унтер.

* * *

Глава 20

Гольдин опомнился и поднял лоток.

— Вы это серьезно, Вадим Александрович? — спросил Гольдин. — Про ресторан?

— Совершенно серьезно.

— Боже мой. — Он провел ладонью по волосам, отчего они встали еще хуже. — Но мне же нечего надеть. У меня один сюртук, и тот… вы же видите, какой.

— Сюртук — дело поправимое.

— Поправимое, да, — согласился он и заговорил быстрее, будто ухватился за эту мысль. — Я попрошу хозяйку, у которой комнату снимаю. Она не откажет, она ко мне как к родному. Все говорит: вы бы, Яков Наумович, о себе подумали, а то все в работе да в работе. Она вычистит и отутюжит, у нее это выходит лучше, чем в любой мастерской…

Он замолчал на полуслове. Оживление сошло с его лица так же быстро, как появилось, и он посмотрел на меня почти с испугом.

— Постойте. А зачем это все? Нет, вы не подумайте, я благодарен, но… зачем госпоже Стрелецкой я нужен? Кто я такой? Больничный врач без степени, зауряд. А она… вы же ее видели. Она из другого мира. Сильная, современная, ничего не боится. Пол-России объездила одна. Ей бы с генералами ужинать. А я, пока со всех сторон вопрос не обдумаю, за дело взяться не могу. Сам себя за это грызу, и без толку. Ну познакомимся мы ближе — и что? О чем ей со мной говорить?

Все это он выложил на одном дыхании. Я мог бы сказать ему, что позавчера эта сильная и современная особа записывала за ним слово в слово и смотрела на него дольше, чем нужно для записи, но решил зайти с другой стороны.

— Яков Наумович, — сказал я, — Анна Николаевна считает, что вы госпоже Стрелецкой понравитесь. Она в таких вещах не ошибается.

Гольдин развел руками. Вид у него сделался обреченный.

— Ну, если Анна Николаевна так считает… надо идти. — Он подумал еще. — А это прилично? Приглашать в ресторан незамужнюю даму? В Петербурге, я слышал, за такое…

— Здесь не Петербург. Здесь война, и половина петербургских правил на ней стерлась. К тому же за столом будет замужняя дама, моя жена. Приличнее некуда.

Про себя я подумал, что Стрелецкой на все когда-то кем-то выдуманные правила глубоко наплевать и единственный человек за нашим столом, которого они будут заботить, стоит сейчас передо мной.

— Хорошо, — сказал Гольдин и выпрямился. — Только не завтра. Мне нужно дня два, чтобы… привести себя в порядок.

— Два дня так два дня. Послезавтра вечером. За остальное не беспокойтесь, столик закажу я.

Он кивнул и пошел к дверям. У порога обернулся.

— Вадим Александрович. А вы уверены, что она согласится?

— Да, — сказал я. — Моя жена сказала, что все будет именно так.

Дома за ужином я доложил обстановку: Гольдин согласен, срок — послезавтра, сюртуком занимается его квартирная хозяйка. Аня выслушала с видом командира, принимающего рапорт.

— Теперь Ольга, — подвела итог она. — Как ты собираешься ее звать?

— Зайду завтра к ней и приглашу. Или записку пошлю: так, мол, и так, приходите ужинать.

Аня покачала головой.

— Нет уж. Пригласить должна я, от себя. Женщину зовет женщина, тогда это ужин, а не что-то еще. И писать надо не «приходите ужинать», а иначе.

Она достала бумагу, подумала и быстро написала. Потом протянула листок мне.

«Милая Ольга! Вадим пригласил на послезавтра к ужину своего молодого коллегу, доктора Гольдина, — того самого, что говорил с Вами цифрами. Они весь вечер будут обсуждать скучные медицинские материи, и я решительно не вынесу этого в одиночестве. Спасите меня от тоски, составьте компанию. Ресторан на Китайской, в восемь. Ваша А. Д.»

— А она поймет, о чем речь? — спросил я, возвращая листок.

— Должна понять. Она умная. Что-что, а этого у нее не отнять.

Мальчишка от Ковалева сбегал с запиской за гривенник и с наказом подождать ответа. Ответ пришел через полчаса. Анна прочла его, улыбнулась одними уголками губ и сначала спрятала листок.

— Вообще-то показывать чужие письма дурно, — сказала она. — Но тебе надо это увидеть. Иначе ты послезавтра наделаешь глупостей, потому что не будешь понимать, что происходит за столом. Читай.

Почерк у Стрелецкой оказался стремительный, с летящими хвостами.

«Дорогая Анна Николаевна! Конечно приду, с огромным удовольствием. Но объясните мне, ради бога: неужели мое общество может быть интересно доктору Гольдину? Он подлинный человек науки, у него блестящая голова, он о деле говорит так, что заслушаешься, — а я что? Журналистка, сорока с аппаратом. Но со мной такого еще не бывало, чтобы я два дня подряд вспоминала чужое интервью. Умоляю, ответьте как есть, ничего не смягчая. Врать Вы, кажется, не умеете, за то Вас и люблю. О.»

Стрелецкая умоляла ответить ей как есть. Фунт шоколада от Чурина уплывал от меня со скоростью курьерского поезда.

— Ну что? — спросила Аня.

— Пиши ответ, — сказал я. — Что все хорошо. А вообще ты знаешь, что делать.

Она села и написала второе письмо, такое же короткое. Его содержание мне уже не показали.

Назавтра после службы мы пошли к Чурину. Аня выбирала платье так же,