В ее глазах блестели слезы, но она не плакала. Она давно научилась не плакать. Научилась под обстрелами на передовой, где слезы медика были роскошью, которую нельзя себе позволить на виду у раненых.

— А если не вернется? — спросила она тихо. — Что тогда, Валя? Что мне тогда делать?

Валя молчала. Она не знала ответа. Никто не знал. На войне не бывает ответов на такие вопросы, а есть только ожидание и надежда.

* * *

Зибер стоял на командном пункте батальона и орал в телефонную трубку. Его голос сорвался, охрип, но он продолжал кричать, требуя, приказывая, угрожая.

— Мне нужна рота! Нет, батальон! Мне нужны собаки! И авиация! И танки! Я требую немедленного прочесывания квадрата! Русские диверсанты уходят на восток! У них раненые! Они не смогут идти быстро через болота! Перехватите их! Перехватите, я приказываю! На вашу нерасторопность я пожалуюсь генералу Моделю!

На том конце провода молчали. Потом раздался спокойный и лишенный эмоций голос дежурного штабного офицера:

— Гауптштурмфюрер, ваша просьба принята. Но для организации прочесывания потребуется время. Авиация сможет подняться только после улучшения видимости. Идет дождь, и наблюдается низкая плотная облачность. А танки в указанный вами квадрат просто не пройдут. Это сейчас самое топкое место на всей линии «К»…

— Вам нужно время⁈ — Зибер чуть не задохнулся от ярости. — Так ведь за это самое время Ловец и Сова уйдут к своим! Им нельзя давать времени! Вы понимаете, что они несут с собой разведывательные данные, которые могут разрушить всю нашу оборону? Если вы вообще что-нибудь понимаете…

Но штабной офицер снова ответил сухо:

— Гауптштурмфюрер, я принял вашу информацию и передам ваши предложения командованию. Ожидайте.

Щелчок. Гудки. Зибер бросил трубку и ударил кулаком по столу. Чернильница подпрыгнула и упала на пол, забрызгав все вокруг темно-синими пятнами. Отто стоял в углу и молчал. Он боялся не столько уже русских, — которых вокруг опорного пункта пока не наблюдалось, — сколько своего командира в гневе.

* * *

Лодочный караван плыл под дождем еще какое-то время. Вскоре вокруг начало вечереть, и над водой повисли белесые клочья тумана. Он становился все гуще, и очертания берега то появлялись, то снова исчезали в белой пелене. А опасность напороться на коряги увеличивалась. То тут, то там из воды торчали верхушки затопленных кустов, которые до разлива в это сильное половодье, случившееся после очень снежной и затяжной зимы, были прибрежными.

Ловец всматривался в темноту, пытаясь разглядеть берега. Но их, казалось бы, не было. Вода плескалась между деревьев там, где раньше эти берега были. И теперь твердая суша отступила от воды значительно дальше, скрытая туманом, стелющимся все плотнее с наступлением сумерек. — Товарищ майор, — прошептал Смирнов, сидевший на носу лодки Ловца и вглядывающийся в берега протоки, — впереди развилка. Куда сворачивать?

Ловец поднял руку, указывая направление. Он сверился с картой. Протока здесь расширялась, превращаясь в некое подобие узкого заболоченного озера, поросшего по берегам голыми еще ивами и ольхой. Вода стояла неподвижно, отражая серое небо, как мутное зеркало. Ни звука. Ни всплеска. Только мерное поскрипывание уключин да тихий плеск весел.

«Слишком тихо», — подумал попаданец, и это его насторожило. На войне такая тишина часто бывает обманчива. Она означает, что кто-то затаился. Ждет. Слушает. Готовится начать стрелять.

А лес дальше вставал стеной за туманом, темный и непроницаемый. Они плыли, оставляя за собой расходящиеся усы ряби, которые тут же затягивала мутная гладь разлива, плыли в неизвестность.

Глава 25

Когда стемнело, фронт, раскинувшийся впереди за горизонтом на востоке, затих, перестав на какое-то время громыхать канонадой. И теперь казалось, что вокруг не было ничего, кроме серой мглы, да черной воды, да редких силуэтов деревьев, торчащих из разлива, как пальцы утопленников. И в этой безмолвной мгле каждый шорох, каждый резкий плеск казался угрозой. Каждая тень — врагом. Каждый звук — предвестником смерти.

С каждой минутой сумерки делались все плотнее, и туман сгущался. Он уже ложился на воду не отдельными клочьями, а плотным покрывалом, тяжелым и влажным, словно кто-то невидимый расстилал над протокой бесконечную завесу. И в этой туманной пелене лодки казались попаданцу призрачными, словно бы скользящими между мирами, — между миром живых и миром мертвых, между войной и тишиной, между тем, что было, и тем, что еще могло быть.

Ловец правил головной лодкой молча, чувствуя, как жердь упирается в илистое дно, как лодка слушается его рук, как вода тихо плещет о борта с мерным журчанием. Каждый толчок жерди отдавался в плечах усталостью, но он не обращал на это внимания. Тело привыкло. Тело умело терпеть. А вот душа ныла, как ноет старая рана в сырую погоду. Он думал о Сове, который лежал в резиновой лодке позади, бледный, как полотно, с простреленным животом и прерывистым дыханием. Думал о том, что каждая минута промедления — это минута, приближающая к смерти лейтенанта Селезнева.

Ловец чувствовал, как напряжение сжимает его изнутри, как тугая пружина, готовая распрямиться в любой момент. Но он не позволял себе расслабиться. Не позволял себе думать о том, что будет, если они не дойдут. Если немцы настигнут. Если Сова умрет в лодке, не дождавшись хирурга. Если дети утонут в этой холодной черной воде. Он просто правил. Просто толкал жердь в дно. Просто вел лодку вперед. К своим. К жизни.

— Товарищ майор, — снова обратился к Ловцу впередсмотрящий Смирнов, и его голос звучал напряженно в ожидании опасности. — По курсу новая развилка. Левая протока шире, но там течение сильнее, и берега почти голые, — нет ни одного толстого дерева, и нет подлеска, чтобы спрятаться. Правая протока уже, но берега заросли плотнее, ивняк и ольха стоят стеной. Куда сворачивать?

Горбин услышал. Он приподнялся на локте и посмотрел вперед. Его лицо было бледным, почти лицом вампира в сумеречном свете, но в глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание. Он облизал потрескавшиеся губы и прошептал:

— Это, наверное, здесь. Я помню, что Зибер показывал на карте похожую развилку. Направо скоро начнутся две линии дзотов. А между ними — вода. Немцы не любят неудобства. Они ушли, когда начался разлив, и дзоты затопило. Но я не уверен, что место то самое. Я никогда здесь не был… Я только слышал, как Зибер и Фашер обсуждали это над картой. Говорили, что это слабое место линии обороны. Что через