поглядывая. Пошёл он туда, откуда через версту видно поле до самых перелесков.

— Руно.

— Вижу.

— Не пусти.

Руно взял десяток и пошёл наперерез, но татарин повернул и вернулся к своим. Никто не выстрелил ни разу.

Через минуту оттуда пустили стрелы.

Стреляли с трёхсот шагов, на подъёме, и это стрельба ни во что: на таком расстоянии стрела приходит уже мягко и панциря не берёт. Она берёт коня, потому что конь не в панцире и потому что он большой.

Первым лёг конь под Ортемием Головой.

Стрела вошла ему в шею сбоку, и он прошёл ещё шагов десять, и сел, и завалился. Ортемий выскочил из седла чисто, не запутавшись, и остался стоять над ним пеший, посреди сотни, и не тронулся с места.

Это был мой конь. Тот самый, которого я велел ему дать из своих запасных. Из-за него он потом три дня ехал и мучился, потому что так не делается.

— Ортемий! — крикнул я. — Бери у Курицы заводного!

Он поднял голову и посмотрел на меня. Потом наклонился, вынул из седла лук и саадак и пошёл к заводным своим шагом, не побежав.

Стрелять в ответ я запретил ещё ночью.

Причина простая и считается на пальцах. У меня сто луков. У них четыре тысячи. Всякий обмен стрелами я проигрываю в сорок раз, и проигрываю не в первый час, а сразу. Стрелять я велел только в упор и только тогда, когда полезут на нас.

Постояли так с полчаса. Они пускали стрелы редко, для порядка, и подходить ближе не стали. Потом развернулись и пошли назад к воде.

Я смотрел, как они переходят обратно, и думал, что докладывать он будет одно: на берегу князь, при нём от силы сотни полторы, а полков нет в пределах видимости нет. Половина этого была правда.

В десятом часу орда тронулась.

Пошли они широко, всем перелазом, по восьми и по десяти в ряд, и пошли не спеша, потому что спешить по такому дну нельзя. Вода поднялась им до стремени, кое-где выше. Мы стояли, пока первые не вышли на нашу сторону.

— Пошли, — сказал я.

Отходили мы, как учили с вечера, и учили я их сам, три раза, на этом самом поле.

Половина сотни садится и уходит назад на двести шагов. Останавливается, разворачивается, стоит лицом. Тогда снимается вторая половина и проходит мимо первой ещё на двести. И так далее, и никто не поворачивается спиной больше, чем на минуту.

Вещь эта нехитрая. Вся хитрость в том, чтобы делать её медленно, когда сзади кричат и бьют по крупу стрелой.

Первый рубеж я назначил на двухстах шагах от бровки, второй — на полверсте, третий — на версте, у одинокой ветлы. Каждый десятник свой рубеж знал и вчера показывал мне его пальцем.

Первые двести шагов прошли хорошо. На вторых нас достали.

Они выпустили вперёд сотни три налегке, и эти пошли не на нас, а вкось, обходя справа, и стали бить с семидесяти шагов на скаку. Тут уже брало.

Гаврило Заяц, десятник, получил стрелу в лицо под глаз и умер не сразу. Его везли поперёк седла до третьего рубежа, и он там умер, и его положили под ветлой, потому что дальше везти было нельзя.

Ивашко Мешок получил в бедро навылет, вместе с седлом, и остался в строю, потому что вынуть было некогда.

По мне попали четыре раза за всё утро. Три стрелы отскочили от панциря, одна засела в щите и торчала оттуда до самого полудня, и я потом её так и не вынул.

Восемь Ощериных холопов ходили при мне и делали то, что им было сказано. Разговаривать со мной они не разговаривали. Фёдка Овца один раз взял моего коня под уздцы и отвёл на десять шагов влево, не спросив, и я поехал, куда отвели. Федор был рядом со мной моей тенью.

Дальше стало легче оттого, что они не пошли за нами. Им было не до нас. Из воды на осыпь лезла орда, и на выходе она сбивалась, и всякий, кто вылез, первым делом искал своих.

Смену коня я сделал за перегибом, между вторым рубежом и третьим. Там поле опускается сажен на пять, и с воды этой ложбины не видно. Всё заняло не больше минуты.

Лебедя приняли и увели назад, шагом, а не рысью, чтобы белое не мелькало по гребню. Подвели ногайского мерина, серого в яблоках, рослого для нашей породы и всё равно низкого.

Я сел и понял, что сижу смешно. В аргамаке было сто пятьдесят пять в холке, в этом сто тридцать восемь. Разница в ладонь с лишним, и вся она пришлась на мои ноги. Носки сапог шли низко, стремена я подтянул с вечера на две дырки, и всё равно колени торчали вперёд, как у мужика на клячe.

Стяг остался при мне, а приволоку я снял.

Вот тут и была вся хитрость, и была она небольшая. Белое пятно с поля ушло, красное ушло, блеск ушёл. А жердь осталась, и жердь под стягом видно за версту.

Пусть смотрит и делает вывод. Вывод у него будет один: князь пересел на боевого, потому что дело пошло всерьёз.

Именно этот вывод мне и был нужен.

С половины одиннадцатого началась настоящая работа, и работа эта была стоять.

Всё, что я мог придумать, я придумал пять дней назад у костра. Все, кого надо было уговорить, были уговорены. Оставалось одно: считать, сколько их перелезло, и не ошибиться.

Считать я приноровился так.

Мерить по воде нельзя, там мель и там они идут вразброс. Мерить надо по осыпи. Осыпь узкая, конь на ней идёт шагом, и в ряд проходит человек шесть, не больше. Гридя это говорил ещё за Мячковом, и он не соврал ни на палец.

Я взял на пробу малое время и посчитал, сколько прошло. Вышло около двадцати в минуту. Значит, тысяча в час.

Тысяча в час. Значит, к двенадцати будет две.

Дальше я стоял и держал в голове число, и каждые четверть часа прибавлял к нему две с половиной сотни. Часов у меня не было и быть не могло. Время я мерил тенью от ветлы и своим счётом, и за утро сбился дважды, и оба раза пересчитывал заново от последнего надёжного места.

Ну что, вот тебе и вся твоя наука. Двадцать лет по столбцам, а нынче считай палкой по земле.

Палкой