глаз Олафа неплохо видел в темноте, – воин понял, что ей до одури страшно. Круто развернулся – уйти. Торвейг бросилась к нему.

– Нет, не уходи! – Она вцепилась в его рубаху, принялась стаскивать, ткань затрещала. – Останься со мной!

Ладони у нее были ледяные. Нет, это не внезапно вспыхнувшая страсть. А что тогда?

– Зачем? Что ты задумала?

Торвейг мотала головой, стиснув зубы. Не скажет.

– Ты ведь боишься. – Олаф смягчил голос. – Я тебе не нужен.

– Нужен! – Торвейг стиснула его руку. – Возьми меня силой! Возьми!

– И тогда ты вышибешь мне оставшийся глаз? – Он покрутил головой.

Ну вот, улыбнулась.

Олаф разжал ее ладонь, сбросил рубашку, привлек Торвейг к себе. Она положила голову ему на плечо, задышала ровнее. Схлынувшее было возбуждение накатило вновь. Олаф подумал, что стареет: юная обнаженная девушка в его объятиях сама просит овладеть ею, а он, олух, медлит. У него могла бы случиться дочь такого возраста…

Торвейг дотронулась до расчерченной шрамами груди викинга, перестала дрожать. От Олафа пахло солью и потом.

Рансу-финка выдохнула и распрямила затекшие пальцы. Ножик выпал из ее руки, Олаф и Торвейг обернулись на звук, но ничего не увидели.

– Ты останешься? – Торвейг отступила на шаг. – Может, все же…

– Не может! – буркнул Олаф. – Одевайся давай, девка. Устроили тут!

Хакон уж точно бы не терялся. Ну да, а потом Торвейг перерезала бы ему горло. Или себе.

Берсерка с видимым облегчением натянула рубашку и порты.

– Останься, Олаф!

– Останусь, что с тобой поделаешь. Ты боишься того… того, что с тобой было?

– Да. – Торвейг впервые прямо посмотрела ему в лицо. – Рансу говорит, чтобы этого не было, мне надо с тобой… ну, или не с тобой…

– Дура твоя Рансу. И я тоже старый дурак.

– Да, ты старый, – согласилась Торвейг. – Сколько тебе лет, Олаф?

– Сорок семь.

– Больше, чем моему отцу.

Торвейг завернулась в одеяло, второе протянула Олафу. Тот улегся рядом.

– Тогда расскажи мне о своем отце. Это он научил тебя сражаться?

Торвейг взяла его за руку и стала говорить о Рогаланде. О дворе ярла Рагнара, что стоит на скалистом берегу, изрезанном фьордами, в которых укрываются от непогоды рыбачьи лодки. О большом и богатом доме, в котором живут ее отец с матерью, о трех боевых драккарах Рагнара, о его смелых воинах. Только о братьях ни слова не сказала Торвейг. Это хирдманны отца научили ее владеть мечом и топором, бегать по бревну, бороться на поясах. Они все отважны и могучи, а сильнее всех Торгрим-кузнец, хоть он и не воин.

Кривой слушал и не слушал. Постепенно горячий шепот Торвейг затих, она уснула, засопела, доверчиво уложив бедовую голову на руку Олафа. Он тоже заснул, но слух воина, привычного к опасности, различил шаги Рансу. Финка приблизилась, постояла немного, потом отступила к порогу и свернулась клубочком, как кошка. Море бережно покачивало «Льва волн», как дитя в колыбели, в высоком небе сияли холодные звезды. Торвейг спала безмятежным сном, и слезы ее высохли.

Олаф привык подниматься первым, едва развиднеется. Вот и сегодня он переложил Торвейг на бок и вышел на палубу, глядя в светлеющее небо. Бросил за борт кожаное ведерко, вытащил, обрушил себе на голову поток морской воды. Перекинулся парой слов с кормщиком, сменяя его, сам взялся за прави́ло. Стоял и радовался, сам не зная чему. Кому расскажи – засмеют, а вот поди ж ты.

На палубу выскользнула Рансу, Олаф обернулся.

– Спасибо, – просто сказала финка.

Олаф пожал широкими плечами: было б там за что благодарить.

Вечером Торвейг сама подошла к Олафу Кривому, не таясь взяла его за руку, кивнула на деревянную лестницу вниз: пойдем, мол. От нее не укрылись усмешки мужчин, берсерка с вызовом подняла голову. Ну, говорите, кому неймется?

Не сдержался один лишь Хакон, но позже. Видно, уязвленная гордость жгла. Так и сказал: охота, мол, тебе, юной девушке – со стариком? Торвейг ответила, что всяко лучше, чем с засранцем. Рансу-финка ей передала, что слышала про чашу.

С Олафом ей было спокойно и хорошо, как в отчем доме. Не зря вещая Рансу назвала его хорошим человеком. А что глаза нет – ну так что глаз. Зато у Олафа, проведшего без малого четверть века в боях и походах, иссеченное шрамами тело тверже железного дерева. Широкие плечи, крепкие руки. Торвейг ведь не замуж за Кривого собирается, в конце концов! Она вообще не собирается замуж. Говорить будут, тот же Хакон, языки чесать. Так разве до сих пор про нее мало болтали?

– Олаф, а у тебя есть дом? – спросила Торвейг. Она лежала ухом на груди викинга, слушая, как бьется его сердце.

– Нет. Я сирота. Таким, как ты, не понять.

– Каким – таким?

– Ярловым дочкам, возжелавшим путешествий и подвигов. Я ведь знал одну такую. Воительница, язви ее…

– Из Гардарики, да? – Девушка приподнялась на локте.

– Нет, наша. – Олаф убрал волосы Торвейг со своего лица. – Отец-ярл подарил ей собственный корабль, дал под начало хирд. А звали ее… Гуннхильд, кажется. Дочь Торварда, он уже давно умер. Чему ты смеешься?

– Ты говоришь о моей матери. Правда, она красавица?

– Красавица, – согласно кивнул Олаф. – Только вот…

– Что? – изменившимся голосом спросила Торвейг.

Свернувшаяся клубочком у порога финка подняла голову, сон ее был чутким, как у птицы. Рансу уловила перемену в Торвейг, будто заслышала вдали громовые раскаты, поспешно вскочила.

Олаф замялся, сгорбил широкие плечи, провел рукой по стриженой бороде. И какая только нелегкая потянула его за язык!

– Нет у тебя больше дома, Торвейг. Винтерхейм выгорел дотла.

Торвейг встала. Не заплакала, не закричала. Вытянула руку, как слепая, отодвинула Рансу, переступила порог. Прямая спина, застывшее белое лицо, остановившийся взгляд.

– Ты куда?!

Олаф дернулся было за ней, но в этот момент раздался рев Эйольва-конунга:

– К оружию!

«Льву волн», привыкшему охотиться, случалось и самому становиться добычей. Немало вождей поклялись о голове Эйольва, немало купцов, ограбленных им, готовы были одарить золотом и серебром того, кто пустит драккар морского конунга на дно.

Одним богам ведомо, как кормщик разглядел в ночном мраке чужой драккар со спущенным парусом. На мачте висел круглый щит, развернутый выпуклой стороной. Быть сече! Берегись, Эйольв!

За первым противником крался второй: выкрашенная в черный цвет длинная хищная снекка несла на своем борту три десятка воинов, изготовившихся к битве. На драккаре было вдвое больше.

Если бы Эйольв приказал садиться на весла и уходить, его никто не назвал бы трусом, в бою на каждого его хирдманна придется по два-три противника. Но морской конунг рассудил верно: уйти сразу от двух противников получится навряд ли, снекка быстрее и маневренней, а трюмы «Льва» полны добычей. Только людей даром измотает.

– Чьи