Дисциплину Мишин разбирать не стал. Ему важен был лист, а не то, чьим путём лист дошёл; обход он отметил одной фразой и вернулся к делу. Сложил записку, выровнял её ребром о стол и подвинул на палец в сторону Аркадия — ещё не отдал, но уже отделил от своих бумаг.

— Интересно, но сыро, — сказал он. — Работайте дальше, не задерживайте сроки.

Сказано это было без нажима, голосом обыкновенным, рабочим, и оттого тяжелее всякого разноса. Не отписка — суд по существу. Мишин не захлопывал перед ним дверь: «работайте дальше» означало — считайте, ищите, приносите снова, когда будет на чём стоять. Только между этим «дальше» и обведённым апрелем на стене не было ничего, что Аркадий мог бы теперь туда вставить.

— Запас в протокол внесём, — прибавил Мишин, поворачиваясь к графику, как поворачиваются к следующему делу. — Что запас тонок — отметим. И просьбу вашу о стенде запишем, она поданная, пусть лежит в деле. Но полный прогон всей сборки до пуска — нет. Нечем обосновать, да и некогда уже. — Карандаш его указал на обведённый апрель, на твёрдую линию пуска, и опустился на стол. — Срок стоит. Спасибо, Ефремов. Идите, работайте.

Вот и весь разбор. Честную половину услышали и записали; она ляжет в дело и будет права на бумаге. Вторую половину, ту, без которой первая ничего не значит, доказать он не смог — и не докажет, пока не заговорит само то, чего предъявить нельзя. Аркадий встал, забрал придвинутый лист и убрал его в папку. Семихатов уже склонился к своему краю над какой-то другой бумагой; Мишин стоял у графика, спиной к столу, и водил пальцем по апрельской строке, прикидывая что-то своё, к Аркадию уже не относящееся. Разбор закрылся за его спиной прежде, чем он дошёл до двери. Апрель остался стоять на стене, где стоял.

* * *

В коридоре его нагнал Черток. Поравнялся у лестницы и, не задерживая шага, кивнул на лист в руке Аркадия.

— Считайте дальше, Ефремов. Принесёте чем доказать, вернёмся к нему.

Он выждал ровно столько, чтобы это не прозвучало утешением, и прибавил уже на ходу, тише:

— Не вдруг это считается. Бывает, что и не вдруг.

Он свернул в своё крыло, и шаги его стихли за поворотом. В последней фразе что-то было — не обещание и не намёк, а будто Черток оставлял для самого себя место под то, чего пока не мог ни назвать, ни доказать наравне с Аркадием.

Аркадий пошёл вниз по стёртым ступеням и думал, что эта обмолвка про «не вдруг» весила больше всего, что внесли сегодня в протокол. Черток не утешал; утешать он не умел и не любил, и сказал ровно то, что думал. А думал он, похоже, что молодой инженер с пустой строкой под выводом может оказаться прав раньше, чем эту строку научатся выводить как полагается. Вслух такого не говорят, и Аркадий не ждал, что скажут. Доказать он сегодня не доказал ничего. Но впервые с тех пор, как сел писать ту записку, рядом оказался человек, который не поверил ему на слово и всё-таки не закрыл дело совсем.

Аркадий вернулся в отдел, к своему месту в дальнем ряду. К концу дня в зале держался обычный рабочий шум: у соседа дёргался «Феликс», считая и сбрасывая, у крайнего островка кто-то вслух читал колонку, и её переспрашивали через стол. За высокими окнами уже синели ранние мартовские сумерки, и по залу один за другим зажигали верхний свет. Он сел и развернул лист на столе.

Мишинская пометка стояла на левом поле, у той самой строки: короткая цифра, его пересчёт, сошедшийся с аркадиевым до знака. Запас был посчитан чисто; тут и впрямь спорить было не с чем — ни ему, ни Аркадию, ни кому угодно. А ниже, под последней строкой, белело пустое поле, то самое, по которому Мишин постучал карандашом дважды. Этого места Аркадий не заполнил за две недели и не заполнит. Причинную строку туда было не вписать ни сегодня, ни через месяц — не оттого, что он её не знал, а оттого, что знал слишком хорошо и не с той стороны, с какой её узнают честно.

Он положил лист в ящик, к тетради с перечнем, не порвав его и не сунув подальше с глаз. Лист был верен наполовину, и эта половина лежала теперь в протоколе наверху, под мишинским грифелем, права на бумаге и бесполезна на деле.

К пяти зал начал редеть. Соседи закрывали готовальни, надевали колпачки на вечные ручки; у вешалки в дальнем конце разбирали пальто и шапки, переговариваясь о домашнем: о том, что в магазине у проходной с утра давали хорошую колбасу и разобрали ещё до обеда, о том, у кого сегодня чья очередь за керосином. Никто из них не знал, что у Аркадия наверху сегодня решилось и решилось не в его сторону; для зала это был обыкновенный четверг, и шёл он своим обыкновенным ходом, мимо того, что для одного Аркадия было сегодня единственно важным. В этом не было ни обиды, ни утешения. Так оно и устроено, и так лучше.

А там же, на третьем этаже, на сводном щите во всю стену, апрель стоял обведённый, как стоял с утра, как стоял неделю назад, как будет стоять до самого пуска. Аркадий знал, что́ будет в апреле. И знал, что сказать этого нельзя — ни наверху, в той комнате, ни здесь, ни единому человеку под этой крышей. До вечера он сидел над старыми графиками нагрузок для группы и делал то, что делал бы в любой другой четверг, а про разбор не записал ни строки. Апрель на стене записал всё сам — и шёл к нему день за днём, не спрашивая, готова ли строка под выводом.

Глава 19. Авария Д

К полудню Аркадий поймал себя на том, что считает не строчки в журнале дежурного, а часы. Не до конца смены, до которого было ещё далеко, а до другого края дня. Этого края в зале никто, кроме него, не ждал: знать было неоткуда. Дежурные сидели