это не касается. Тут, тут, тут – да, где это? Где ты? Многоскладчато складывается из услышанного, этак между тремя метрами и тремя тысячами, и увиденного, этак между пятью сантиметрами и тысячью метрами, и вот уже ты ничего не слышишь, ничего не видишь из того, что в этих пространствах встречается и разбегается, – не можешь просто услышать, увидеть, тысяческладчато, тысячесмысленно, десятитысячекратно происходящее происходит так, что ты не можешь этого слышать, хоть взглянешь, хоть отвернёшься, хоть ослышишься. Это мешает всему. Нарушает.

Штакетчатая ограда. Чтоб посмотреть, когда надо.

Как был ты пропечатан дада, так ты и остался дада. Четырестатысячекратно-миллионные джунгли нацеленных, взмыленных, взвинченных, расщеплённых, плутающих взглядов, мгновений растрепали тебе мозги. Прикорни, но не спи. Важно бденье. А то вытянут у тебя из-под седалища твоё сиденье. Не бойся, ибо перед да-ДА ты не всегДА или не был никогДА.

Если ты так уж хотел постичь, достаточно было это потрогать, но не схватить. Гляденье натыкается на углы и концы. Да, углы, но где концы? Ничто не может никогда прийти к концу, потому что даже колбаса имеет два конца, то есть окончательно кончается ещё до того, как была, до последнего куска. С точностью до волоска.

Так ты кажешься себе важным-преважным, чтобы не понимать, что ты вовсе не ТЫ, который ЕСТЬ – тут, потому что всё, что надо, четырестатысячекратно есть ДАДА.

Стоп, кто здесь сказал да? ДАДА.

С превосходным глубоким уважением к себе самому. Даже если от страха тебе не по себе.

Штакетчатый сон укороченный, рюшами отороченный.

Ты хочешь жить свою жизнь. Ах, твоя жизнь. Разве она бывает? Что есть ТВОЯ жизнь. Некое лоно исторгло тебя в мир, дало тебе жизнь, а за девять месяцев до этого ты был заключён в оболочку яйца, плавал в околоплодных водах – тебя спросили? А после родов тебя спросили, при твоей жизни в пелёнках, начать тебе жизнь с материнским молоком, или она перестанет быть твоей? А твоя жизнь, которую ты хотел жить, не минует ли в одночасье, если дерево угодит тебе на голову? Или потому, что ты сломаешь шею? Потому что, потому что и потому что… или твоя жизнь для тебя в том, что ты бежишь за другими людьми, подлежишь им, подчиняешься им? Или так и этак?

Р. Хаусман. Испанская дыня. 1935

Что ты знаешь о том, что происходит через 50 домов отсюда или за 1 000 километров от тебя и что из того войдёт в ТВОЮ жизнь? Разве ты не можешь получить оплеуху, дать оплеуху, не предвидя наперёд их последствий? Или ты слишком много или слишком мало съел или выпил, и твой желудок препятствует тебе на целые часы играть ТВОЮ жизнь.

В чём дело, ты не слышал, что умирают без спросу?

Это и есть твоя жизнь: ты не знаешь её, не догадываешься о ней, только называешь её ТВОЕЙ, а она твоя меньше, чем рубашка, которую ты меняешь или не меняешь.

Штакетчатый сон укороченный, рюшами отороченный.

Сижу в галерее. Занят, просматриваю пачку газет, которую мне выдал Путткамер. Специально хранил. Хм. Странно читать. Вот:

4 июля 1936 года: В Германии строят больше 1 000 самолётов ежемесячно. В те же дни испанская Галисия объявила себя на 73 % автономией.

Другая газета.

Воскресенье, 5 июля: Репортёр-фотограф Штефан Люкс[308] пустил себе пулю в лоб, чтобы привлечь внимание Лиги наций к ситуации евреев, преследуемых Гитлером, но это не произвело впечатления на господ Эдема.

Тем же днём Лига наций сдаёт дело Эфиопии. С другой стороны, снимаются санкции против Италии.

Далее:

7 июля, поднимается вопрос, поднимет ли Познань протест против Рейха из-за Данцига. На Елисейских Полях разразились кровавые беспорядки. Арестованы в городе Вильяльба неподалёку от Мадрида фашисты Фаланги.

12 июля: Смерть в Мадриде вождя монархистов Кальво Сотело[309]. Мартинес Баррио, председатель парламента, весьма обеспокоен и объявил ситуацию очень серьёзной.

15 июля: Арестован лейтенант Морено и 15 штурмовиков из-за покушения на Кальво Сотело. Монархистские депутаты вышли из парламента.

17 июля: Генерал Франко прибыл самолётом из Марокко в Мадрид. Правительство Асаньи арестовало нескольких генералов и многочисленных офицеров и объявило себя хозяином положения. Но в Мадриде и других городах начались большие беспорядки. Двое из убийц Кальво Сотело убиты в тюрьме.

Очень хорошо. Прелестно. Мы все знаем, что это означает. Ничего об этом я не читал в “Voz de Ibiza”. А не был в городе всего-то одну неделю. Чёрт бы вас всех побрал.

А в это время, между прочим, происходят события.

Они происходят по твёрдому сценарию: Капитан Местре поднял взгляд от своего письменного стола, посмотрел в лицо офицеру-резервисту Рамону в униформе, взял свой солдатский головной убор и медленно встал. Рамон молча смотрел на него, толком не понимая, что происходит, потому что ничего не знал о содержании телеграммы, полученной комендантом, Рамон видел лишь дикую решимость в его чертах и тоже встал навытяжку, как был приучен, будучи офицером славной испанской армии, в которой на каждого солдата, слава богам, приходится по три командира.

В помещении разнёсся хриплый голос начальника над всеми войсками Цитадели и острова:

– Распоряжение дня! Я только что получил телеграмму, что правитель Балеарских островов примкнул к восстанию генерала Франко. Безусловно, я со всем составом подчинённых мне войск, равно как и со всем оружием арсенала поступаю в распоряжение национального восстания. На всех выездах из города выставить посты: солдатам быть в стальных шлемах и во всеоружии. На подъезде к Цитадели установить пулемёты. Мобилизовать резервистов. Полиции взять под арест всю красную сволочь.

Всё это он в победной позе проскрипел подчинённому.

– Сколько людей мы сможем собрать таким образом? Вы, лейтенант Рамон, ведь уже давно занимались подготовкой мер и имеете самое точное представление.

– Так точно, сеньор комендант, по войсковым данным прошлого месяца на наш гарнизон приходится 75 человек. К этому добавляются прошедшие подготовку сторонники фашизма. У всех есть оружие, стрелять обучены и готовы умереть за независимость Каталонии. Если мы привлечём ещё нескольких резервистов, у нас в распоряжении будет 110 человек, а также больше 15 новых американских пулемётов, 200 винтовок и 4 000 патронов.

– Этого достаточно.

(Комендант надвинул поглубже на лоб свою фуражку.)

– Немедленно выставляйте посты, сейчас вызовите ко мне Рафаэля и секретаря, дона Луиса, и приведите мне тотчас этого красного негодяя, мэра города.

Рамон отдал честь, уже хотел повернуться, но тут