class="p1">Богдан с Главом тоже почти не пили, лишь медовуху на землю выливали и просили слуг нести новые кувшины. Вместе мы подхватили Ратмира под руки и поволокли по переходам, а тот ещё и запел. Что-то протяжное… безбожно перевирая слова. Слуги вдоль стен провожали нас понимающими взглядами.

Именно на эти взгляды всё и было рассчитано.

В покоях Ратмир для верности погорланил ещё немного… Вскоре в дверь поскреблись, и вошёл Глав с охапкой вещей с моего подворья. Плащи да дорожные узлы. Он сгрузил всё в угол, поклонился и вышел, не сказав ни слова. Только его единственный глаз на миг встретился с моим.

В плащах лежали два взведённых арбалета и полтора десятка болтов к ним.

Потом мы задвинули засов. Окно я проверил сам… ставень сидел плотно, крюк держал. Осмотрел стены… но ничего подозрительного не увидел. Тем не менее арбалет Ратмира лёг под лавку, на которой ему предстояло «отсыпаться с перепою». Мой встал у изголовья, под рукой.

— Спи, — шепнул Ратмир, устраиваясь так, чтобы видеть и дверь, и окно. — Я посижу.

Спорить я не стал и разбудил он меня, когда темнота за окном только-только начала сереть.

— Всё, Дмитрий, — виновато выдохнул он мне в ухо. — Больше не могу… глаза слипаются. Пару раз кто-то прошёл по переходу… у двери не останавливался.

— Ложись.

Он рухнул на лавку и уснул раньше, чем я успел сесть. А я остался сидеть в темноте, да с арбалетом на коленях…

— «Итак, что мы имеем», — стал размышлять я.

Первое. В Кремле есть ход, через который слушают кабинет Великой княгини.

Второе. Захарьиных, похоже, подставили. Глав метал нож в черноволосого, а с его ножом в шее предъявили рыжего. Подменить мёртвого стрелка в той свалке мог только человек, стоявший рядом… И дом Никифора сожгли той же ночью… Спрашивается, зачем? Если это был не он, то смысл жечь дом? Хм… возможно, чтобы все думали, что там что-то было… так сказать, для отвода глаз.

— «Оставлю как вариант», — сделал я себе зарубку на память.

Третье. Кто-то очень не хотел, чтобы мы с Марией Борисовной помирились.

— «Значит, надо показать, что мы не только помирились…» — пронеслась у меня мысль.

Враг понимает, что я вернулся искать. У него остаётся два хода… затаиться и ждать, пока я выдохнусь. Или ударить первым, пока я не размотал клубок до конца.

Ждать чужого удара я не люблю.

— «Как же тебя выманить из норы?» — подумал я, при этом понимая, что по-хорошему надо подсунуть ему цель самому… и внимательно смотреть, кто дёрнется.

И плевать, что у меня не было опыта в таком деле… Не сидеть же на попе ровно? Нет, конечно, надо было действовать.

К рассвету план сложился. Надо было подготовить три хода. Прикрыть княгиню с детьми… Бросить наживку церкви… И бросить вторую наживку тем, кто слушает стены…

За окном заорали первые петухи, и я поймал себя на том, что улыбаюсь. Нехорошо улыбаюсь…

Утром, до общей трапезы, Богдан был уже в Кремле. И я вывел его в беседку на заднем дворе.

— Скажи мне, Богдан… когда ты в последний раз причащался?

Он моргнул. Чего угодно он ждал от меня в такую рань… Но заботы о своей бессмертной душе он не ждал точно.

— На Пасху, поди, — он почесал затылок. — А что?

— А то, что пора, — ответил я. — Сходишь к обедне в собор, исповедуешься и причастишься по всем правилам… натощак, как положено, со смирением на лице. — Я выдержал паузу. — И на исповеди, среди прочих грехов, покаешься вот в чём. Тот человек, которого ты пытал на нижегородской дороге… перед смертью назвал тебе имена. Ты знаешь, кто послал убийц за тобой и за детьми. И молчишь… даже мне не сказал… ибо боишься, что я утоплю пол-Москвы в крови. Поэтому тайну эту ты решил унести с собой в могилу.

Богдан смотрел на меня не моргая. Соображал он быстро…

— Но он же не называл имён, — проговорил он. — Он «приказ Великой княгини» твердил… и сдох, ничего больше не сказав.

— Что мешало тебе соврать мне? Опять же, из страха?

— Исповедь… — произнёс Богдан. — Ты хочешь проверить, чего стоит тайна исповеди.

— Я хочу проверить церковь, — ответил я. — Смотри, как выходит. Если исповедь останется между тобой и Господом… значит, митрополит чист, и я спокойно вычеркну его из списка. А вот если после твоего похода в собор вокруг тебя начнётся движение… — Я развёл руками. — Значит, у Господа в этом городе завёлся очень разговорчивый слуга.

— Движение… — Богдан усмехнулся без веселья. — Нож в спину, это тоже движение?

— Возможно, и нож, — врать ему я не собирался. — Ты понимаешь, что я вешаю тебе мишень на спину. Поэтому неволить не буду. Откажешься, придумаю другое.

Богдан молчал долго. Я не торопил… такое решение человек должен дожевать сам.

— Согласен, — наконец сказал он. — Только уговор, Дмитрий. Если что пойдёт не так… не по плану твоему… позаботься о моих. Чтоб нужды не знали и чтоб в обиду никому.

— Слово, — сказал я. — Твоя семья… моя семья, при любом раскладе.

— Спасибо, — кивнул он. — Услышать это мне надо было. — Он поднялся, одёрнул кафтан и вдруг хмыкнул. — Надо же… сколько лет грехи копил, а пригодились все разом. — И надо было видеть, как на его лице расплылась хищная улыбка. — А если что не так, то перед Алёной стыдно не будет, когда свидимся.

— Богдан, ты не погибнешь. Главное, не увлекайся, — сказал я ему в спину. Он кивнул, тогда я продолжил. — Про главный свой грех ты должен сказать в самом конце. И должен испугаться собственных слов… пусть тянут из тебя клещами.

— Не учи пуганого, — бросил Богдан. — Я на допросах по обе стороны сиживал.

POV

К обедне Богдан пришёл загодя…

Народу набралось немного… ранняя служба, будний день. У аналоя в левом приделе исповедовал соборный протопоп… отец Паисий, сухой старик с белой бородой. Богдан не выбирал его… просто спросил у служки, кто нынче принимает исповедь, и его подвели сюда.

На аналое лежали крест и Евангелие в потемневшем серебряном окладе. Богдан стянул шапку, перекрестился и встал,