– Знал я, что младенец их проймет!

– Если наш лапочка не разорется в самый неподходящий момент, считай, что нам повезло. Но риск все равно есть. Готовься его хватать, если Мег не сможет его утихомирить, – ответила миссис Джо и добавила, вцепившись в локоть мистера Лори – в окне как раз показалось изможденное лицо:

– А вот и Деми! Надеюсь, никто его потом не узнает в образе сына. Никогда тебе не прощу, что ты отказался играть злодея!

– Не могу я быть одновременно и режиссером, и актером. Его отлично загримировали, а он очень любит мелодраму.

– Этой сцене, вообще-то, место несколько дальше, но я хотела при первой же возможности показать, что мать – настоящая героиня. Надоели мне томимые любовью барышни и беглые жены. Постараемся доказать, что и пожилые дамы не чужды романтике. А, вот и он!

Вошел человек, по виду сильно опустившийся: в обносках, небритый, с дурным взглядом; изображая хозяина положения, он потребовал у ошеломленной кроткой старушки свое дитя. Последовала очень сильная сцена, и миссис Мег поразила даже давно знакомых с ней зрителей сдержанным достоинством, с которым она встретила того, кого так сильно боялась; потом же, когда беспутный отец перешел от уговоров к угрозам, она с дрожанием голоса и рук стала умолять оставить ей крошечное существо, которое она обещала его матери оберегать; когда же негодяй попытался забрать ребенка силой, зрители так и ахнули, потому что старушка вскочила, выхватила его из колыбельки и, прижав к груди, заявила, что сам Господь не позволит оторвать младенца от этого спасительного святилища. Сыграно было великолепно, и немая сцена – возмущенная старушка, розовый полусонный младенец, крепко ухвативший ее за шею, и ошеломленный посетитель, который, перед лицом столь доблестной защиты беспомощной невинности, не посмел привести в исполнение свой гнусный замысел, – вызвала такой шквал аплодисментов, что взволнованные авторы поняли: первая картина удалась.

Вторая была менее драматичной, в ней появилась Джози в роли деревенской красотки: она, в дурном настроении, накрывала стол к ужину. Раздражительность, с которой она брякала тарелками об стол, швыряла чашки и нарезала ломтями большой ржаной каравай, одновременно повествуя о своих девичьих невзгодах и упованиях, была разыграна изумительно. Миссис Джо то и дело поглядывала на мисс Камерон и видела, как та несколько раз одобрительно кивнула, подметив естественные интонации и жесты, удачную находку или стремительную смену выражений на юном лице, изменчивом, точно апрельский день. Потасовка юной барышни с вилкой для обжаривания хлеба немало повеселила зрителей, равно как и презрительное отношение к тростниковому сахару, а потом – алчность, с которой она на него набросилась, чтобы хоть немножко подсластить нудную повседневную работу; когда Джози уселась, подобно Золушке, у очага, глядя сквозь слезы на отблески пламени, озарявшие уютную комнатку, раздался девический голосок – его обладательница, не сдержавшись, воскликнула:

– Ах, бедняжка! Дали бы ей повеселиться!

Входит старушка, разыгрывается милая сценка между матерью и дочерью: дочь улещивает и угрожает, целует и плачет – и в итоге вырывает у матери позволение навестить богатого городского родственника; в тот же миг Долли из мрачной тучки превратилась в милое очарование – стоило лишь удовлетворить ее прихоть. Едва старушка успевает оправиться от этого испытания, как входит ее сын, в синей военной форме, и объявляет, что записался в армию и отбывает на фронт немедленно. Это тяжелый удар, однако мать-патриотка стойко выдерживает его и дает волю чувствам лишь после того, как бездумные юные создания выскакивают прочь, поделиться хорошими новостями с другими. Сельская кухонька становится юдолью скорби – старушка-мать сидит в одиночестве и скорбит по своим детям; под конец, уронив седую голову на руки, она встает на колени рядом с колыбелькой, чтобы выплакаться и помолиться, – и лишь один младенчик все еще с ней, чтобы снять груз с ее любящего и преданного сердца.

Под конец этой сцены в зале отчетливо зашмыгали носами, а когда занавес опустился, оказалось, что зрители настолько усердно утирают глаза, что даже и зааплодировали не сразу. Этот миг тишины был красноречивее любого шума, а миссис Джо вытерла настоящие слезы со щек своей сестры и произнесла с величайшей торжественностью, подпорченной лишь тем, что нос ее оказался перемазан румянами:

– Мег, ты спасла мою пьесу! Ах, ну почему ты – не настоящая актриса, а я – не настоящий драматург?

– Душенька, изливать чувства будем после, а пока помоги мне переодеть Джози; она так перевозбудилась, что мне с ней не справиться, а ты ведь знаешь: следующая сцена – ее лучшая.

Так оно действительно и было: эту сцену тетя написала специально для племянницы, и маленькая Джо выглядела упоенно-счастливой в роскошном платье, шлейф которого воплотил в себе все самые дерзкие ее мечты. Гостиная богатого родственника разукрашена по-праздничному, и вот вплывает сельская кузина, оглядываясь на тянущиеся следом за ней воланы с таким безыскусным самозабвением, что ни у кого не хватает духу посмеяться над очаровательной вороной в заемных павлиньих перьях. Она ведет задушевную беседу со своим отражением в зеркале, и из беседы становится ясно: девушка убедилась на собственном опыте, что не все то золото, что блестит, на ее долю выпали искушения более сильные, чем те, на которые обычно толкает девическая склонность к удовольствиям, роскоши и лести. Ее домогается богатый влюбленный, однако она, благодаря внутренней порядочности, отвергает его притязания и в искреннем смятении думает лишь одно: вот бы «маменька» оказалась здесь, чтобы утешить и подать совет.

Веселый танец, в котором участвовали Дора, Нан, Бесс и некоторые из мальчиков, стал отличным фоном для скромной фигуры старушки во вдовьем капоре, выцветшей шали, с большим зонтом и с корзиной. Ее наивное изумление при виде этого зрелища – она ощупывает драпировки, подтягивает старые перчатки, пока ее никто не видит, – произвело сильное впечатление, а то, как естественно вздрогнула, заметив ее, Джози, как она воскликнула: «Ах! Это же маменька!» – было сыграно с такой искренней непосредственностью, что можно уже было даже не наступать в нетерпении на шлейф, когда она бросилась в раскрытые объятия, которые показались ей желаннейшим укрытием.

Справился со своей ролью и влюбленный: зал встретил всплесками смеха проницательные вопросы пожилой женщины и невразумительные ответы по ходу разговора, продемонстрировавшего девушке и тупость ее воздыхателя, и то, что она едва не погубила свою жизнь столь же безвозвратно, как и бедняжка «Елиза». Она дает решительный отказ и, оставшись с матерью наедине, переводит взгляд со своего крикливого наряда на ее поношенное платье, огрубевшие от работы руки и ласковое лицо, с покаянными всхлипываниями целует ее и восклицает: «Забери меня домой, маменька, под твое крылышко. Довольно