Через одно купе, видно, разместились родственники этих евреев. Вот утро всё против нас в купе или, вернее, в отделении, где может разместиться от 6 до 8 человек сидя, расположились в золоте разодетые молодая женщина, очень упитанная по виду и модно одетая, еще с нею девушка, на руках у этой нарядной женщины ребенок месяцев 8—9. Тоже хороший упитанный ребенок, а с их же, видно, семьи, наверное, муж этой женщины и еще какой-то мужчина. Когда все разместилось, причем, вот эти мужчины очень энергично размещали свои объёмистые чемоданы и какие-то огромные узлы, то они стали кушать, причем, их еда была не с ними, а у тех их родных, что разместились через одно отделение. Стали они громко перекликаться, и родычи стали носить им съестное, чтобы они подкрепились. Да, прожив в Москве месяц, я уже даже и во сне не видела никаких тех продуктов: беленький сдобный хлеб, мною не виданные бутерброды из колбас, мяса, икры. Всё это носилось открыто, и угощались наши ближние пассажиры. На нас, несчастненьких, придавленных, особенно меня, то я имела самый запачканный вид[196]. Прежде всего, так я и не простилась с сыном, который, только, видно, и ждал нашей отправки, так как был уже мобилизован, и как потом он рассказывал, на другой день после нашего отъезда был отправлен на фронт, во-вторых, мы так пережили перед посадкой в вагон, да еще пережито в убежище, будучи на станции, мне переживание и тревога за малыша. Это тоже меня как-то парализовало, и я сидела, как каменная, и смотрела на окружающее, как на сон. Кушать нам было почти нечего, так как по карточкам, что полагалось, мне выдали булку ржаного хлеба, и какого-то синего мяса, которое мы отварили. Это была жизнь по карточкам в количестве 400 гр., что полагалось по талончикам. И вот наш грязный мокрый малыш, а никуда нельзя было выйти, чтобы эти пеленочки кое-как освежить, да просто слава богу, что и мы живы, и дитя дышит. Мать его кормит грудью, а сами-то мы уже не ели 2ые сутки, да еще со всеми переживаниями. А эти напротив сидящие, обжираются невиданными для нас и в мирное время, продуктами. На руках у матери прыгающий, упитанный мальчик. И вот, к нему подходят, видно, бабушка и др. родственники, берут ребенка на руки, радуются ему и говорят, уже не помню, как его называют, чтобы он показал «Как Гитлер злится» – мальчик сжимает кулачки и как-то складывает губы и показывает, как он злится, этот Гитлер. Одним словом, двигались мы, как говорится, ни живы, ни мертвы. Намучились, ясное дело, пока добрались до места назначения. Многое я уже и не помню, сколько дней мы двигались. Ну, хорошо, что уж нас не преследовали самолеты, а голод и другие лишения пережили. Со стороны наших соседей, эвакуированных евреев, совершенно не было никакого внимания, просто пустое место у окна, да еще с запахом грязных пеленок.

Запись №19

Немцы в хуторе. Назад в Лабинск. Дети Ленинграда

Как-то я не записала в свое время – это когда мы с сыном ездили в институт сдавать документы дочери и её подружек, то меня сын повел к мавзолею В. И. Ленина, оказывается, еще можно было взглянуть. Видела я Владимира Ильича лежащим в гробу мавзолея, но на меня как-то и грустно и с дрожью во всем организме, произвело все это видение, да при том же так это быстро, передвигались люди, и я только старалась смотреть на лицо Владимира Ильича, как уже нужно было куда-то выходить. Не помню, как я ступала по полу, только у входа увидела часовых солдатиков, и тут уж слезы мне заволокли всё, и Федя вывел меня наверх, немного опомнившись, мы с ним куда-то стали двигаться. Он мне, сын, говорил после, что хотел мне еще показать сельхозвыставку, но как от кого-то узнал, что выставка закрыта. Так я и не видела этой выставки в 1941 году. Документы так и остались в Фармацевтическом институте в Москве, и уж позже был сделан вызов, но уже институт был из Москвы эвакуирован в г. Баку.

Да 1941 год, первые числа августа, когда мы прибыли на Кубань в станицу Лабинскую. За сколько дней нашего переживания, мы нашего мальчика, малышика искупали, и он, бедняжка, просто повеселел и оживился. Ну ничего, жив, а где отец, ничего, ничего не знаем, и когда узнаем, даже и нельзя было и представить.

На другой день, как только мы приехали в Лабинск, я пошла в РайОНо, так как я же дала обещание, что поеду в хутор. И вот не знаю, как там сообщили на хутор, но только за мной прислали из хутора 2 подводы арб, запряженных быками. Боже мой, зачем две арбы, когда у меня столько было вещей, что могло бы и в одной небольшой телеге поместиться. Сложила я свой скарб и отправилась на новое место работы. С собой, конечно, я забрала невестку и малыша. Муж оставался еще на несколько дней в Лабинске, а вот про дочь не помню, уехала ли она по вызову в Баку без меня или при мне, не помню. Но только хорошо помню, что в хутор она со мной не ездила. Да, это переселение и назначение меня зав. шк. в хутор ст. Вознесенской было, как выселка меня из Лабинска, чего я совершенно не знала. А оказывается, это было со стороны Зав. РайОНО и директора школы №1 месть моему сыну, тогда работающему в 1-й школе завучем и открывшему какую-то фальшь в школе или РайОНо, но только они, эти начальнички, отыгрались на матери, а сын уехал на фронт в марте месяце 1942 года.

Наша жизнь в хуторе была не из легких. Нужно было многое пережить и перестрадать. Уж я не говорю о том, что первая тяжесть у меня, как и у миллионов матерей – война. 2 сына на фронте, дочь безо всяких средств уехала учиться в Баку, в фармацевтический институт, и что с ними всеми 3мя, в то тягостное время было большим испытанием для меня и отца. Второе, я приехала на место снятого с заведывывания учителя Жданова, но его совершенно не уволили и не перевели из школы, а оставили рядовым учителем в этой же школе. Нужно сказать, что он в этой школе был завшколой несколько лет. Квартира его была при школе. Он имел большое хозяйство, одних ульев стояло в школьном саду до 40, а также масса всякой птицы, корова, и пользовался все годы своего заведывания урожаем довольно большого пришкольного сада. Вернее, весь урожай шел в его карман. А сад был так запущен, что просто было жаль до слез, как эти старушки яблони, груши и плодоносили. В школе было, уже не помню, сколько классов, но только нас со мной зав. шк. было 4 учителя, занимались в 2 смены. Школа была большая, светлые классные комнаты, и было кое-какое оборудование. В 1941 г. учебный год начался до прихода немцев, она благополучно работала. Я вела 4-й класс.

И третье, тоже не из малых переживаний меня с мужем, это наши отношения [с] приехавшей с нами невесткой. Муж поступил счетоводом в центральную школу станицы Вознесенской. Средств к существованию у нас не было, кроме, как у меня на шее висел тысячный долг, который я должна была уплатить людям, которые мне эти деньги доверили, когда я поехала в Москву. С зарплатой было очень туго, нам её задерживали, а потом, уже не помню, через сколько месяцев, Зав. РайОНО, очень непорядочная женщина, эвакуировалась из станицы и увезла всю зарплату учителей района. И вот было тяжело перебиваться, да еще на глазах у этого бывшего кулачка – зава. У них, как говорится, всего было сверх нормы, а мы, как нищие, должны были как-то питаться и жить. Не было в школе топлива на зиму, не отапливалось почти помещение школьное, а о топливе нашей квартиры и думать нечего было. Приходилось чуть не ежедневно ходить мужу в степь и там собирать коренья из-под кукурузы, а я по улицам рвала и собирала колючки, сушила их, и вот этим отапливались. Как-то