вовсе захлебнулся. Тишина, наступившая следом, ударила по барабанным перепонкам сильнее любого взрыва. Я ускорил шаг, почти срываясь на бег, и влетел в цех через боковую дверь.

У главной наковальни толпились люди. Сквозь полумрак, прорезанный столбами пыльного солнечного света, я увидел Ефима. Мой бывший ученик, когда-то испуганный и вечно спотыкающийся детина, теперь стоял, широко расставив ноги, и его плечи мелко дрожали под закопченной курткой. Он обернулся ко мне, и в его глазах, красных от дыма и бессонницы, я прочитал то, чего боялся больше всего эти годы.

— Макс… — голос Ефима сорвался, превратившись в невнятный хрип. Он указал рукой куда-то вниз, в сторону массивного основания наковальни. — Он… он просто присел отдохнуть. А потом рука с молотом упала.

Я протиснулся сквозь расступившихся мастеров. Потап сидел, привалившись спиной к чугунной станине. Его огромные руки, похожие на узловатые корни старого дуба… Левая так и покоилась на колене. А правая ладонь все еще сжимала увесистую рукоять его любимого молота — того самого, которым он выправлял мои первые, кривые заготовки. Борода, совершенно белая от осевшей пыли, рассыпалась по груди. Глаза были закрыты, а на губах застыла странная, почти детская и умиротворенная улыбка.

— Он улыбался, Максим фон Шталь, — прошептал Ефим, вытирая лицо грязным рукавом, отчего на щеке расплылась уродливая полоса сажи. — Наверное, снился какой-то совсем уж небывалый, чистый клинок. Такой, чтоб без единой каверны.

Я опустился на одно колено рядом с ним. Кожа Потапа еще сохраняла тепло горна, но пульс под пальцами молчал. Старый медведь ушел так, как и обещал — не в опостылевшей постели под присмотром лекарей, а здесь, в самом сердце своего огненного королевства. Воздух в цеху казался слишком плотным, его не получалось вдохнуть полной грудью. Я смотрел на его спокойное лицо и чувствовал, как внутри меня с сухим хрустом лопается какая-то важная и фундаментальная опора. Потап не был просто мастером. Он был той самой точкой отсчета, тем самым «Hello World», с которого началось мое превращение из испуганного попаданца в архитектора новой реальности. Он верил в меня тогда, когда я сам считал себя сумасшедшим, бредящим гальваникой и сталью.

— Оставьте нас, — выдавил я, не оборачиваясь к толпе.

Когда за мастеровыми закрылись массивные двери, я долго сидел в полумраке, слушая, как остывает металл. В голове крутились обрывки наших споров, его ворчание о «немецких штучках» и тот первый раз, когда он признал мое первенство у горна. Я понимал, что с уходом Потапа закрывается целая эпоха. Команда «первопроходцев», те, кто ковал эту империю буквально на коленке, таяла на глазах. Мы остались одни в мире, который сами же и ускорили до предела.

Император узнал о смерти Потапа в тот же вечер. Моя короткая, сухая записка ушла по телеграфу, и ответ пришел всего через двадцать минут. Радист передал мне листок бумаги, на котором были записаны слова, переданные Николаем.

«Потапу Свиридову — памятник на заводском дворе. Бронзовый. С молотом в руке», — буквы на ленте казались необычно четкими. — «Первый в России памятник рабочему человеку. Надпись на граните: „Мастеру, чьи руки ковали будущее России“. Смерть его — потеря для короны не меньшая, чем уход фельдмаршала».

Император поступил красиво и главное — правильно. Он понимал, что сейчас России нужны новые герои — не только в эполетах, но и в кожаных фартуках. Николай рос вместе со мной, и теперь он видел в Потапе не просто талантливого крепостного, а ту самую деталь государственного механизма, без которой маховик просто не провернулся бы.

Памятник отлили быстро — благо, в литейном цеху теперь стояли мои лучшие ученики. Через месяц, когда жара немного спала, на заводском дворе, прямо напротив входа в главный корпус, установили массивную фигуру. Бронзовый Потап стоял, чуть подавшись вперед, уперев пудовый молот в наковальню. Его взгляд был направлен куда-то за горизонт, туда, где за трубами заводов начиналась новая, еще не рожденная страна.

Ночью, когда смена закончилась и над заводом повисла долгожданная тишина, я пришел к памятнику один. Луна висела над Ижорой огромным и холодным блюдцем, заливая двор мертвенно-серебристым светом. Бронзовое лицо Потапа в этом освещении казалось живым — тени залегли в морщинах, придавая взгляду ту самую лукавую мудрость, которой он всегда осаживал мой технологический напор.

— Спасибо, медведь, — произнес я в пустоту, чувствуя, как холодный ночной воздух остужает лицо. — За то, что не дал мне сломаться в самом начале. За то, что научил меня чувствовать металл, а не только видеть в нем цифры из учебника. Мы прорвемся, слышишь? Мы уже прорвались.

Я стоял там долго, слушая, как где-то вдали, в электротехническом отделе, щелкают реле — это Борис Якоби, теперь уже полноправный начальник, тестировал новую линию связи. На другом конце завода, в управлении, Демидов, превратившийся из подмастерья в жесткого и эффективного директора трех предприятий, разносил поставщиков угля. В академических корпусах Чижов, ставший профессором, правил корректуру своего учебника по баллистике, по которому скоро будут учиться тысячи молодых парней.

Вокруг меня кипела жизнь, которую я запустил, но которая теперь все меньше нуждалась в моем ежеминутном присмотре. Моя роль изменилась. Я больше не был тем единственным источником знаний, который лично проверял каждый болт. Я превратился в то, что в моей прошлой жизни называли «тимлидом». Координатор, стратег и человек, который смазывает нужные шестерни еще до того, как они начнут скрипеть. Мои «стальные люди» — двадцать пять первых выпускников училища — заняли ключевые посты, и я видел, как они принимают решения, основываясь на логике и расчетах, а не на барском «хочу». Это был успех, от которого веяло холодом одиночества.

Вернувшись в свою комнату, я плотно закрыл дверь и задвинул засов. Руки сами потянулись к тайнику за отошедшей панелью секретера. Там, завернутый в кусок старой ветоши, лежал мой «кровавый рубль» — та самая монета, которую я забрал со стола убитого офицера в подвале на Охте. Прошло столько лет, а я все еще помнил хруст его шейных позвонков и запах сивухи в том сыром подземелье.

Я положил монету на ладонь. Тусклое серебро, затертое и какое-то тяжелое на вид. Я доставал его раз в год, чтобы не забывать, с чего именно начиналась эта дорога к величию империи. Каждый раз, глядя на этот рубль, я думал о цене. Мы построили заводы, проложили телеграф, создали армию, способную диктовать волю миру. Мы дали людям надежду и профессию. Но фундамент этого