Близнецы вросли в санаторную работу так, будто отработка шла у них не первый месяц: Варвара досидела две недели на записях Лизы, получила первые вольности и сияла, а Вениамин после купели мага смерти ходил задумчивый и завёл себе тетрадь, в которую записывал вопросы для меня. Вопросов там копилось на три моих бессонных ночи.

Один вопрос из этой тетради Вениамин всё-таки не удержал до вечера. Поймал меня во дворе, у коновязи, дождался, пока рядом никого не останется, и выпалил так, будто неделю репетировал.

— Барон, а почему вода его приняла? — Он мотнул головой в сторону малого ключа. — Она же у вас живая, я видел, как она с больными работает. А он маг смерти, в нём эта смерть по каналам разлита, я смотрел вашим способом, как вы учили. Живое должно было его вытолкнуть. А оно его лечит.

Вопрос был хороший, и отвечать на него в полный рост я не собирался.

— Вода не разбирает, кто прав, а кто виноват. Она разбирает, что сломано. В нём сломано тело, его она и чинит. А с ремеслом его пусть разбираются блюстители.

Вениамин покивал, записал что-то в тетрадь прямо на ходу, и по глазам его я видел, что ответ он принял к сведению, но в дело не поверил. Думал парень в опасную сторону, и за этим направлением теперь предстояло присматривать отдельно.

Настораживало меня в этой мирной неделе только одно, и заметил я это в четверг. Тишь среди недели перебралась ночевать к пруду, который появился у нас после последней перестройки санатория. Лежала она на берегу тёмным кольцом, головой к воде. Я спросил её через связь, что она сторожит, и получил в ответ образ ровной водной глади, под которой не было ничего. Пустота под водой тревожила мою змею сильнее любого зверя.

В ту же ночь я пришёл к пруду сам и сел на холодный берег рядом с ней. Тишь подвинулась, укладывая кольцо так, чтобы я оказался внутри, и мы вдвоём стали смотреть на чёрную воду. Я потянулся к лесу привычно, как тянулся сотни раз, и попросил показать мне пруд.

Лес отдал мне берега во всех подробностях, от корней ив, пьющих с кромки, до спящей в иле выдры. Каждая травинка на этих берегах была моей и отзывалась сразу. А там, где начиналась вода, образ обрывался. Для моего леса пруд был дырой в собственном теле, и дыра эта жила на моей земле всегда, просто раньше мне не приходило в голову в неё заглядывать.

Я просидел на берегу до третьих петухов, гоняя лес по всем водяным жилам, и везде получал одно и то же. Хозяин я был всему, что растёт и дышит. Тому же, что течёт, я приходился всего лишь соседом.

* * *

Обедали мы втроём, я, Лиза и Виктор, разложивший рядом с тарелкой ведомость по осенним походам за монстрами, потом он планировал сменить тактику за зиму и занять оборонительные позиции. Обычно этого хватало, по его словам, монстры зимой более медлительные становятся, далеко за аномалию не суются.

За окном столовой моросило, октябрь доедал последнюю сухую неделю, и Степан подавал на стол с особой торжественностью.

— Сегодня же должен быть рыбный четверг, — сказала Лиза, отодвигая от себя блюдо с кашей. — Степан, у нас в меню он стоит с лета. Рыбы нет, смотрю, уже вторую неделю. Пациентам на столе её тоже нет, а у меня трое на рыбной диете расписаны.

Степан, разливавший чай, тяжело вздохнул и поставил чайник на стол.

— Не привозят, сударыня. Я уж и в Васильевку посылал, и к волгинским торговцам. Деревенские мужики говорят, что страшно нынче на реку ходить.

Виктор оторвался от своей ведомости, и карандаш его замер над бумагой.

Я перестал есть. Ложка легла на скатерть сама собой, и я отставил чай, глядя на Степана. От нас, через подземные воды, которые выводят куда угодно, сбежал очень сильный водный маг.

Куда угодно означало в том числе и в реку, которая кормит рыбой всю нашу округу.

— Страшно им, — повторил я. — Почему это?

Степан развёл руками, и по лицу его было видно, что сам он мужицким байкам значения не придал.

— Рассказывай подробнее, — велел я. — Всё, что говорят. Что именно теперь пугает деревенских мужиков?

Глава 3

Степан покосился на дверь, будто проверял, не слушает ли кто из коридора, и заговорил вполголоса.

— Сети режет, барин. Мужики ставят с вечера, а к утру достают располосованные, и не рыбой — она так не рвёт. Ровно ножом, только нож этот имеет пару: две прорехи рядом, потом ещё две. У Матвеевых челнок нашли под Старой мельницей, перевёрнутый, а вёсла целые, оба лежат рядышком на воде и не уплыли. Бабы у мостков след видели. По воде шёл, против течения, а ветра не было.

— Что ещё за след? — не понял я.

— А как от лодки, барин, только лодки никакой нет. Вода расходится, и всё тут, — Степан помялся. — И старуха Матвеевна своё твердит. Мол, омутники проснулись. Ей девяносто второй год, её саму этим словом в детстве пугали, чтоб к воде не лезла. В тихом омуте, говорит, они и живут, ждут своего часа. Я бы и внимания не обратил, да только после того, что с братьями Клюевыми стряслось…

— Погоди, Степан. И опять туда же! Почему ничего мне не рассказал сразу?

— Так вы заняты были, барин! Да и потом, брат воротился, горя не случилось, — растерялся Степан. — А я слухам тоже лишний раз не верю. Они порой такие — смех один да и только. Кто знает, на что у них там сеть напоролась.

— Рассказывай, что с братьями? — перебил его я.

— Ушли на ночную ловлю вдвоём, а вернулся один Никита. Второго, Егора, из воды вытащил еле живого. Наглотался тот, и поранило его. Лежит теперь дома, в себя не приходит третьи сутки. А Никита молчит. Здоровый мужик, борода лопатой, а сидит у братовой лавки и молчит.

Виктор оторвался от своих мыслей.

— А ведь рыбой у нас три деревни кормятся, — сказал он, глядя не на меня, а куда-то в свои подсчёты. — Зимой она треть стола занимает. Если река до ледостава так и простоит пустая, к весне будет голодно. А на голод из губернии приезжают уже не монстры, а комиссии.

— У меня трое на рыбной диете расписаны, — негромко добавила Лиза. — Заменить нечем, я уже смотрела.

Я отодвинул чай, потому