нём домой. И во внеслужебное время тоже пользуется, — возразил Леонид.

— Знаю. Попутно выясняем другие подробности. За три дня и так много собрали. Сергей Михайлович взял на себя Гончар-ренко, я целиком на мотоциклистах.

Очень заметно, что за месяцы среди русскоязычных, в том числе белорусов и украинцев, Айварс начал говорить по-русски свободнее, меньше запинаться. Наверно, и мысли в его мозгах сразу формировались русские, он не тратил времени на внутренний перевод с латышского. Как заметил Громов, когда Ловкнис не слышал, «скоро станет нормальным советским человеком».

Они разошлись. Двум прокурорским работникам предстоял насыщенный день, Леониду выпало прохлаждаться — скучать на съёмочной площадке, откочевавшей от крепостных стен в «партизанский лес», ужинать с артистами, а потом составить компанию Юлии с Валентином.

Гафт, как выяснилось, в большей степени выполнял работу продюсера, нежели партнёра по сцене. Он успел договориться с профкомами нескольких крупных предприятий, на 11 сентября планировалось выступление в Доме культуры Смоленского «Кристалла».

— Надеюсь, расплатятся правильно, — прикидывал Валентин Иосифович. — Хотя бы и готовой продукцией. — Юленька, любишь бриллианты?

Леонид не удержался и выдал: Diamonds are a girl’s best friend. Хит группы ВИА Гра «Лучшие друзья девушек — это бриллианты» ещё не прозвучал, но в СССР уже прошёл фильм с советским прокатным названием «В джазе только девушки», где про бриллианты пела Мерилин Монро.

Они катили по вечерним улицам на «волге» председателя профкома, усатый пожилой водитель клеил ухо к их разговорам, а Гафт, сидевший впереди справа, возмутился:

— Молодой человек! Не к вам обращаюсь.

— Постой, — вмешалась Юлия. — Что за песня?

— Про бриллианты? Из американского фильма. Попытаюсь по-русски… Сейчас… — он сделал вид, что напрягается с переводом, на самом деле извлекал из памяти хотя бы припев. — Вот: «Не хочу теряться в сам-сам-сомнениях, выбирать один из ста вариантов…»

Потом вымучил из себя другие куски незатейливого текста. Мотив он изобразил приблизительно, но Курочкина с её абсолютным музыкальным слухом сориентировалась моментально и спела куплет своим низким голосом да так, что, наверно, обзавидовалась бы и Вера Брежнева.

— Лучшие друзья советской девушки — это «Капитал» Карла Маркса и судьбоносные решения последнего партсъезда, — нравоучительно бросил Гафт. — Пусть наш концерт неофициальный, мы не утверждаем репертуар в отделе культуры облисполкома, но идеологически должны быть идеальны. Иначе мои гешефты на остальные концерты пойдут прахом! И всё из-за вас, молодой человек. Юля, вспомни — сколько выступлений сорвалось у Володи Высоцкого из-за обвинений в воспевании воровской романтики.

— Да, Валентин! — с деланой покорностью согласилась Курочкина и невероятно серьёзно спела, размахивая кулачком:

Сегодня мы не на параде,

Мы к коммунизму на пути.

В коммунистической бригаде

С нами Ленин впереди!

(В. Харитонов)

— Так-то лучше… Не переборщи.

Это выступление Юлии Марковны на «Кристалле», как и театральное в Москве, Леонид смотрел сбоку из-за кулис. Она пела, танцевала. Исполняла сценки, короткие моноспектакли. Гафт объявлял её, аккомпанировал на фортепьяно, сам выходил к публике, зачитывал короткие эпиграммы, давая партнёрше возможность передохнуть. Словом, работал вторым номером, ещё не раскрученный. «О бедном гусаре замолвите слово», «Здравствуйте, я ваша тётя» и другие его многочисленные звёздные роли ждали своего часа, а талантлив он был и тогда.

Курочкину долго не отпускали, осыпали овациями, вызывали на бис… На том уровне популярности, выступай она в постперестроечные годы, с одного концерта рубила бы десятки тысяч долларов, думал Леонид. А тут ста рублям радуется и боязливо крутит головой — не сочтёт ли кто-то эти деньги «нетрудовым доходом».

— На прощание я спою отрывок из одной песни, которую посвящаю передовикам производства и победителям социалистического соревнования на заводе «Кристалл», выпускающим такую нужную стране продукцию!

И выдала а-капелла: «Все они прекрасны без исключения, лучшие друзья девушек — это бриллианты».

— Твою мать… — прошипел Гафт, стоявший рядом с Леонидом. — Доигрались.

— В связке с социалистическим соревнованием знатных огранщиков — пронесёт, — пообещал Леонид, но был удостоен лишь свирепого взгляда.

Потом он нёс охапку цветов, Гафт не взял в руки ни единого букетика, демонстративно сунув пятерни в карманы пиджака. Оба вышли через служебный вход, до машины нужно было пройти метров сто или двести. Но двое или трое самых горячих поклонников подкараулили Курочкину и здесь.

— Подержи цветы, я их шугану, — попросил Леонид.

— Можешь выбросить в ближайшую мусорку. В гостиницу всё равно не повезём. Зачем нам реклама, что левачили?

Актриса сама отшила троицу навязавшихся, надо думать — тактично. Издали одарила их воздушным поцелуем и застучала каблучками к «волге», не дожидаясь штатных сопровождающих.

— У вас с ней серьёзно? — спросил Гафт.

— Не знаю. Сугубо её инициатива, — признался Леонид.

— Она намного старше!

— Не существенно. Но совсем из другого мира. Да и какая мы пара — я по командировкам, она по гастролям…

— А вот мы — из одного мира.

— Но ты же женат.

— Азохен вэй, как говорил мой дед Рувим. Это горе, а не брак. Да, супруга — умница, красавица. Звезда Дома мод, манекенщица. Мне половина Москвы завидовала. Но жить с ней невозможно! Постоянно тянет в дом какую-то живность. Котят, щенков. Суёшь ноги в тапки, а они обоссаны. Терпел… Больше не могу. И дело даже не в этих шерстяных чертях. В любой ситуации эти блохастые для неё дороже, чем я. Какой мужчина выдержит? Разводимся.

Юлия тем временем остановилась на краю тротуара, не доходя до «волги», закурила. Оба сопровождавших тоже замедлили шаг, и в этот момент около актрисы притормозил мотоцикл с коляской.

В поздних осенних сумерках цвет его плохо различался. Водитель был в штатском плаще и в белом шлеме. Он, не заглушая мотор, слез с седла и потопал к Курочкиной с предложением «покатаемся, красавица», продолжение текста Леонид не услышал. Цветы упали на асфальт, несколько дальше грохнулся ничком мотоциклетный обольститель с заломленными за спину руками, скованными наручниками. Всё произошло буквально за 3–4 секунды, Юлия даже не успела испугаться.

Зато байкер перепугался, особенно когда ствол «макарыча» упёрся ему в ноздрю.

— Встаём без глупостей. Садишься в коляску. Едем в милицию. При сопротивлении получаешь в печень. При попытке бежать — пулю в башку, — сидя верхом на задержанном, Леонид обернулся к Гафту: — Валентин! Держи ключи от машины. Отвези Юлю в гостиницу, и пусть не выходит до моего возвращения.

Он поднял задержанного и усадил в мотоцикл. Курочкина несмело приблизилась.

— Это — он?