меня в первый день. Значит, есть на свете сила и над самой матушкой. Тем лучше: силу я уважаю, а с силой всегда можно поторговаться.

Так, Талия. В твою задачу только что вписали новое число, крупное и пока незнакомое. Осталось выяснить самое важное — пойдёт оно тебе в прибыль или в сплошной убыток.

Глава 5

Гость

За мной приходят ближе к полудню и на этот раз обходятся без бумаги. Серая сестра Бенеда — я теперь знаю, как её звать, и знаю про неё кое-что похуже имени — велит умыться, оправить платье и не позорить келью перед гостем. Голос у неё севший, а под правым глазом свежая краснота, которой вчера ещё не было. Матушка, стало быть, уже с ней «разобралась». Я умываюсь молча и запоминаю: услуга оказана, значит, за Агнессой теперь долг. В этом доме всё числится, я уже поняла, и рано или поздно всё предъявляют к оплате.

Ведут меня не вниз и не в тёплую комнату, а в ту самую трапезную, где я была в первый день. Только накрыто теперь совсем иначе — белая скатерть, серебро, вино, каких в кельях и в глаза не видели. Во главе стола сидит он.

Вблизи дракон ещё крупнее, чем казался со двора. Тёмные волосы убраны назад, лицо резкое, будто вырубленное в один заход, и от него тянет чем-то холодным и грозовым разом — так пахнет воздух перед молнией. На меня он не смотрит, пока Агнесса стелется рядом и перечисляет, какая я тихая и усердная гостья, как истово молюсь о душе покойного отца. Врёт складно, я бы и сама лучше не сложила, и от этого делается совсем тоскливо: складно врать здесь умеют все, кроме, похоже, меня.

— Довольно, — роняет он, не дослушав, и голос у него такой низкий, что по спине проходит холодок раньше, чем я успеваю себе это запретить. — Ты обещала мне того, кто разберёт счета. Это она?

— Она, ваша милость, она самая. Купеческого рода, к цифрам приучена с пелёнок. — Агнесса подталкивает меня к столу, и в спину мне впивается её сухой острый палец. — Услужи господину, дитя. Услужи хорошенько.

На столе перед драконом разложены книги — толстые, в потёртой коже, и я узнаю их сразу, всем нутром: приходно-расходные книги торгового дела, и дело не из мелких. Он раскрывает одну наугад, разворачивает ко мне и говорит буднично, будто спрашивает, который час:

— Управляющие клянутся, что дом в прибытке, а казна пустеет. Где-то тут ложь, купеческая дочь. Найди мне её — и, может быть, доживёшь до вечера.

Может быть, доживёшь до вечера. Он даже не грозит, просто называет цену вопроса, спокойно, так же, как я вчера называла Агнессе цену краденого припаса. Что ж, будем торговаться на его языке.

Я сажусь. Руки на мгновение делаются чужими, ватными — и не от страха, врать себе не стану, страх тут рядом и никуда не делся, — а оттого, что за месяц в сырой яме я успела забыть, каково это, когда под пальцами настоящая книга, а не холодный камень. Открываю с середины, где обычно и прячут самое интересное, и веду глазами по столбцам. Первую страницу просто читаю, привыкаю к чужому почерку, к тому, как этот писарь ставит цифры, где жмётся, а где размашист. Со второй уже начинаю видеть, к третьей знаю, что искать. Дом огромный: соляные тракты, обозы, склады в трёх городах, откупа. Денег через эти книги проходит столько, что у меня, дочери лавочника, на миг захватывает дух. И этих денег кое-где недостаёт.

— Вот здесь, ваша милость. — Голос звучит ровнее, чем я ждала, и от этого мне самой легче. — Соль вы возите своими обозами: свои возчики, свой фураж. А в этой книге фураж на обоз списан дважды — раз при выходе со склада и другой раз будто бы на обратном пути. Мелочь, по грошу с версты. Только вёрст у вас тысячи, а обозов сотни, и за год из этих грошей набегает вот столько.

Я макаю чужое перо и вывожу на краю листа число. Крупное. Дракон смотрит сначала на него, потом на меня, и в лице у него что-то смещается: так купец в ряду вдруг понимает, что перед ним не пустая девка, а тот, с кем придётся считаться всерьёз.

— Дальше, — говорит он.

— А дальше хуже. — Я переворачиваю страницы, складывая на ходу. — Двойной фураж — это ваш обозный писарь приворовывает по мелочи, из жадности, тут ничего сложного. А вот здесь ворует уже не он. Смотрите: соль отпущена по книге на сорок возов, а откупщик в городе принял тридцать восемь. Два воза растаяли между складом и заставой. И так каждый месяц, ровно по два воза. Кто-то наверху уводит их в сторону и продаёт мимо вашей казны. И знает при этом и ваши обозы, и ваши заставы, и ваши книги. Человек это непростой. Из тех, кому вы доверяете.

В трапезной делается очень тихо. Агнесса у стены перестаёт стелиться и настораживается — почуяла, что разговор свернул не туда, куда она рассчитывала. А дракон медленно откидывается на спинку кресла и глядит на меня не мигая, и вертикальные зрачки сужаются в две злые чёрточки.

— За месяц никто из моих людей этого не разглядел, — произносит он тихо. — А ты разглядела за четверть часа.

— Ваши люди в этих книгах живут годами, ваша милость, глаз замылился. А я гляжу впервые, мне и видно свежо. — Я откладываю перо и складываю руки на коленях, смиренно, как здесь положено. И всё же не могу удержаться, договариваю, хотя, может, и зря: — Только вот беда. Тот, кто крадёт у вас по-крупному, теперь узнает, что в вашем доме завёлся кто-то, кто умеет читать эти книги правильно. И жить такому человеку он вам не позволит.

Договорила — и сама холодею, потому что не о нём я сейчас, а о себе. Дому Агнессы я нужна мёртвой к приезду лекаря. А если этот дракон встанет, поблагодарит за услугу и уедет один, то к вечеру обоих заказчиков разом уважат одной бумагой: умерла, мол, гостья своей смертью, слаба была и телом, и духом. И спорить с той бумагой будет уже некому.

Дракон молчит долго, и молчание тянется, как плохой долг. Потом переводит взгляд на Агнессу, и