Стеллаж № 1, секция № 3, полка № 2, коробка № 40 (7227–7401).

Рядом крупными буквами Паша вывел: «КП 7231/1». Если верить плану первого фондохранилища, речь шла о чём-то небольшом. На мобильных стеллажах у левой стены располагались всякие фотоаппараты, японские игрушки, счётные машинки, солдатские кальсоны – в общем, самые крупные и неудобные для хранения предметы. На купейном стеллаже посередине лежали фотографии, а на открытом стеллаже справа, подписанном цифрой 1, лежали документы, среди которых в картонной коробке и прятался экспонат «КП 7231/1».

В ворохе бумаг – ни единого упоминания «Изиды» и намёка на то, что Паша планировал сделать с похищенным экспонатом. Распечатанные снимки дверей, стеллажей, турникета, каких-то лестниц и кабинетов – всего, что Паша тайком сфотографировал и потом использовал при составлении поэтажного плана здания, – Соня просмотрела без интереса и только сделала вывод, что Паша взамен кнопочной раскладушки всё-таки купил смартфон с камерой. Прислушалась к тишине собственных мыслей. В затылке привычно пульсировала боль. К глазам изнутри подступала темнота, грозившая пролиться наружу, затянуть лицо, шею, грудь, затем и всю Соню целиком – превратить её в одно большое чёрное пятно на мятой гостиничной постели.

– Паша… – прошептала Соня.

Дотянулась до пульта и включила телевизор. Ждала, что в новостях расскажут о Паше. О том, как его арестовали. Или как разыскивают за кражу музейного экспоната. Вместо этого узнала, что в Японии неподалёку от аварийной станции «Фукусима–1» рыбаки поймали радиоактивного окуня, а в сахалинском Углегорске охотники отстрелили докучавшего местным жителям медведя. Следом в новостях показали фотографию пропавшего в Южно-Сахалинске мужчины. «Тёмно-русые волосы, серые глаза. Был одет в серое трико и серую толстовку». Здесь даже пропадали во всём сером, словно и не пропадали вовсе, а просто выходили на улицу и растворялись в общей городской серости.

Соня решила отправиться на Коммунистический проспект. Если Пашу пустили в административное здание, значит, он раздобыл официальное разрешение работать с документом «КП 7231/1», и Соня понадеялась хотя бы выяснить, о каком документе идёт речь. Перед уходом переложила Пашины вещи в шкаф. Кофту отдельно повесила на стул. Бритву, пену для бритья и мыло отнесла в ванную. Бумаги и фотографии разбросала по прикроватному столику. Получилась правдоподобная инсталляция. Закрыв глаза, Соня услышала, как поскрипывает стул, на котором сидит Паша. Открыв глаза, уловила, что звуки переместились в ванную. Утром пожаловалась Паше на его щетину, и вот он взялся за станок.

На улице по-прежнему моросило, но июльское солнце, пусть спрятанное за бесформенными облаками, разогрело город, и Соня могла бы пойти в одной футболке, но свитер не сняла. Выйдя из гостиницы, обратила внимание, что на крыльце теперь стоят две миски, и обе наполнены йогуртом.

На тротуаре Сахалинской встретила пьянчуг. Худые, грязные, с пропиты́ми до неисправимого безобразия лицами, они напоминали бездомных собак. Впереди шла основная группа. Отбившиеся одиночки пели песни, мочились под стенами домов и наугад приставали к случайным прохожим: просили денег, сигарет или просто донимали разговорами. Донимали походя, но по настроению могли привязаться всерьёз. Получив отпор, распалялись и начинали кричать. На их лающие голоса сбегалась вся стая, подтягивались прочие одиночки, и прохожий вынужденно спасался бегством. Отдельные пьянчуги бросались следом, но в основной группе мгновенно успокаивались и продолжали беззаботную прогулку – выглядели довольными, наслаждались и обсуждением беглеца, и своей жизнью в целом. Соню они проигнорировали. Лишь одна женщина посмотрела сквозь неё пустым взглядом, что-то буркнула себе под нос и, не задерживаясь, пошла дальше.

Соня вспомнила чёрно-белые фотографии каторжан из Пашиных книг и, перейдя на проспект Мира, теперь всматривалась в лица людей. Искала схожие каторжанские черты. Дождь обесцветил сахалинцев, опрокинул их в чёрно-белую реальность, и Соня будто шагнула с плиточного тротуара прямиком на книжную страницу. Брела сквозь плотные ряды печатных строк, затем поняла, что люди ей встречаются самые обычные, едва ли отличные от тех, что живут на материке, и чувство собственной книжности пропало.

Свернув на Коммунистический проспект, Соня добралась до трёхэтажного здания музея. Его построили в тридцать седьмом году, за два года до маяка «Анива». Не в пример другим японским зданиям Южно-Сахалинска оно сохранилось почти не тронутое и единственное всем своим видом напоминало о японском прошлом города, который до войны назывался Тоёха́рой. Окружённый деревьями, достаточно густыми, чтобы спрятать его от прочего района, Сахалинский областной краеведческий музей ощутимо выделялся из общей городской заурядности. Вся ширина его железобетонного фасада была прорезана узкими окнами, и музей, не утяжелённый архитектурными излишествами, отчасти казался деревянным. Его будто не построили, а заботливо вырастили, назначив главным украшением Южно-Сахалинска. Из загрубевших серых стен первого этажа вытягивались молодые коричневые стены второго и совсем юные кремово-белые третьего, а на плоской прогулочной крыше по центру возвышалась башенка-бутон, смотрящая в небо многоскатной кровлей черепичных лепестков.

Над парадным крыльцом, подступы к которому сторожили две львиноголовые собаки кома-ину, виднелись сложные шестилистники металлических хризантем, и они представились Соне оттисками императорской печати, заверяющей японское происхождение самого́ здания, да и всего города. Соня решила бы, что видит храм или летний императорский дворец, но из Пашиных распечаток знала, что музей изначально задумывался именно как музей и назначения не менял. Под козырьком крыльца местный краевед торговал книгами, задорно твердил туристам, что Южно-Сахалинск – «самый большой город самого большого острова самой большой страны», и заученным до мельчайших интонаций текстом рассказывал о гранитных кома-ину. По его словам, они до сорок пятого года успешно охраняли храмовый комплекс павшим воинам, затем перебрались к советскому Дому офицеров, и комплекс без их защиты рухнул. Когда же собаки перебрались сюда, ко входу в музей, сгорел Дом офицеров.

– Не сразу, конечно, но сгорел, – улыбался краевед. – А музей стоит. В пятидесятые обком уничтожал следы японщины и почти все уничтожил, а музей уцелел. Под больницу его не отдали, в серую коробку не переделали. Скажете: чудо? Везение? Нет. Каменные стражи были на месте. Вот, можете с ними сфотографироваться.

Соня пошла по дорожке через музейный сад, и вскоре добралась до двухэтажного административного здания. О его принадлежности музею говорила лишь табличка. Охранник, встретив Соню внутри, у турникета с гостеприимно опущенной лопастью, согласился позвонить Нине Константиновне, главному хранителю музейных предметов, и сказал, что та сейчас подойдёт. Соня хотела заранее сформулировать вопросы к хранителю, но бездумно смотрела на Г-образный стол охранника, на стоящий рядом холодильник, на старинный комод слева, на такой же старинный и весь потёртый платяной шкаф впереди. Комод и шкаф не вписывались в офисную обстановку и на бетонно-мозаичном полу смотрелись нелепо. Они сошли бы за музейные