натерпелась и из-за меня, и из-за отца. Кто-то из нас троих должен остановиться первым. Возможно, мне удастся переубедить её не скандалом, а как-то иначе.

— А не будет как прежде, — произносит, наконец, Князев то, что я и сама понимаю, просто верить в это не хочу. — Если пришла к нам, то будь добра признать, что мои ботаники, это теперь и твои ботаники тоже. В этом случае тебя никто не тронет — если ты станешь одной из нас. Учёбы это тоже касается, мне не нужно, чтобы твои оценки тянули вниз статистику остальных. И любое сомнение я буду трактовать не в твою пользу, не обессудь. Слишком компрометирующее у тебя прошлое, Романова.

Это звучит пафосно, но искренне и честно. Кажется, на радость Полуяновой, я всё-таки выйду отсюда в слезах.

— Не хочу быть одной из вас, — вырывается у меня неожиданно севшим голосом.

Всё это слишком неожиданно и неправильно, слишком несвоевременно и не нужно. Словно в кошмарном сне, который никак не желает заканчиваться.

— Думаешь, я хочу, чтобы ты ею была? — раздражённо отзывается Елисей. — Мне сейчас проблемы нужны меньше всего. Тем не менее, кажется, ни у одного из нас нет выбора.

Сложно не признать его правоту, и я молчу, тратя всё самообладание на то, чтобы сдержать непрошеные слёзы. Ладони Князева едва касаются предплечий, но напряжение давит так сильно, словно планирует пробить мной пол. Поняв, что разговор на этом окончен, Лис резко произносит:

— Идём, на химию лучше не опаздывать.

Он подталкивает к выходу, поторапливая, а я плетусь на автопилоте, осознав, наконец, в каком противоречивом положении оказалась. Но через секунду, когда открываю дверь кабинета и выхожу в полупустой коридор, оно становится ещё более противоречивым, потому что, подняв глаза от протёртого линолеума, я встречаюсь взглядом с Тимуром.

Застываю, отчего идущий следом за мной Князев почти наступает на меня и снова касается моего плеча, удерживая наше общее равновесие. Тим смотрит на меня, потом на Лиса, потом снова на меня. В его взгляде настоящий водоворот сомнений и немой вопрос: какого чёрта происходит?

Я стою между ними, совершенно растерявшись. Зависнув, словно скрепка между двумя одинаковыми полюсами разных магнитов — нам такой опыт на физике показывали. Я должна объяснить всё Шестакову, но если заговорю с ним — Лис посчитает, что я отвергла его предложение. Блин-малин. Не день, а кошмар какой-то. В напряжённом молчании проходит почти минута. Тим первым отводит взгляд, но я успеваю уловить в нём разочарование.

— Идём, — повторяет Князев, когда Шестаков удаляется в противоположную сторону коридора, а за довольную улыбку, появившуюся на его губах, мне хочется ему вмазать. Он усугубляет ситуацию, добавляя: — Ты сделала правильный выбор.

Ворчу, снова уставившись на собственные кроссовки:

— Я не выбирала.

В кабинет химии мы входим вдвоём, одновременно с учителем. Звонок уже прозвенел, поэтому о том, чтобы продолжить ругань или обсуждение причин моего внезапного перевода в «А» класс нет и речи. На этом уроке шепотков и записок почти нет — ботаники будто бы по-настоящему увлечены уроком, а химику до моего перевода из одного класса в другой дела нет. На его занятиях даже вэшки ведут себя достаточно смирно — слишком сложно пересдавать Оксиду Петровичу двойки, который он безжалостно шпарит сразу в журнал по поводу и без.

Но мне сосредоточиться на теме урока слишком сложно, даже несмотря на то, что Кирилл в этот раз не пихается своими локтями. Мысленно пытаюсь сформулировать сообщение Тиму, чтобы он понял и объяснил остальным: мой переход временный, и я обязательно вернусь, как только смогу. На занятии сурового химика телефон лучше не доставать, но он жжёт в кармане джинсов, словно покрыт кислотой, разъедающей кожу через ткань, и я едва держусь, чтобы, наплевав на обещание, данное Лису, не нарушить правила.

— Степан Петрович, можно выйти? — поднимаю я руку, поддавшись желанию написать Шестакову прямо сейчас.

Кажется, будто моя возможность объясниться с ним и обеспечить себе возможность вернуться в свой класс, ускользает с каждой новой секундой. Словно в песочных часах, отсчитывающих время до момента, когда это станет невозможно, осталось всего несколько песчинок. Оксид Петрович, будто бы только что заметив моё присутствие, хмурится, но кивает:

— Иди, Романова.

Из кабинета вылетаю пулей, но достав смартфон, обнаруживаю, что из чата вэшек я теперь исключена. Блин-малин. Печатаю Тиму: « Из-за вчерашнего мама перевела меня к ашкам. Мне нужно время, чтобы разобраться с этим и вернуться». Но сообщение не отправляется, потому что Шестаков меня заблокировал.

Прикрываю веки и дышу, считая до десяти. Не помогает. Прислоняюсь спиной к холодной стене коридора. Опускаюсь на корточки между горшков с раскидистыми папоротниками и опускаю голову на руки. Меня словно на половинки разорвало. Я ведь теперь не там и не здесь. Я изгой. Одними — отвергнута, другими не принята. Как всё могло так сильно измениться за один день из-за какой-то злополучной жвачки в волосах Полуяновой?

Остаток урока досиживаю, мрачно уставившись в одну точку на исписанной формулами доске. Даже звонка не слышу, а на перемене пытаюсь сама найти Тима, но встречаю лишь Ирку Константиновскую, но на безрыбье и она подойдёт:

— Кось, что за ерунда происходит? — набрасываюсь я на неё, потому что лучшей защитой всегда считала нападение.

Мы не подруги, и никогда ими не были. Но Ирка — ладья. Она не только подчиняется Шестакову, но и участвует в принятии решений. Таких, как удаление моего номера из классного чата в том числе. Она недоумённо хмыкает:

— Это ты объясни, Ниса. Ты ни с того ни с сего переводишься к ашкам, оказавшись своей среди наших врагов. Что мы должны думать, по-твоему?

— А вы не должны были думать, — зло выплёвываю я. — Вы должны были спросить, но решили исключить меня не разбираясь.

Ирка клонит голову к плечу, всё ещё опасается меня — это радует. Она признаётся:

— Это Тим решил, Ниса. С него и спрашивай.

— А где он?

Не собираюсь рассказывать ей, что Шестаков предпочёл не разговаривать со мной, но она, кажется, понимает это и так.

— Не знаю. Он ушёл сразу после второго урока и вряд ли сегодня ещё появится.

Хмурюсь. Перемена слишком короткая, чтобы предпринимать что-нибудь ещё. Да и нечего больше предпринимать. Бегать за Тимом я не стану. Тренировок тоже сегодня нет, поэтому разговор с Шестаковым, судя по всему, откладывается на завтра.

Следующий урок