— Что за птица? Снежная? А говорят, их не приручают?

— Обыкновенная. Эту птицу еще никто не приручил… — странный собеседник взглянул прямо на него, и Мирген вдруг отшатнулся: в узких щелочках глаз, выцветших от прожитых лет, взгляд оказался совершенно пустым и безмятежным. Старик был слеп.

Осенив себя знаком богов, Мирген тихо попятился назад. Из-за черной кромки леса вышел месяц, и в его холодном, мертвенном свете белые волосы старика засеребрились, морщины стали глубже, и весь он уже не походил на живое существо, а больше напоминал нечто из тонкого мира. Но то ли он и вправду видел больше, чем следовало, то ли охотник был слишком неуклюж.

— Боишься меня? — неожиданно спросил этот странный человек. Он был безоружен, а у Миргена на поясе висели два ножа, один короткий, другой — загнутый и длинный, и все равно необъяснимое ощущение страха скользнуло вдоль позвоночника цепкими коготками. Признаться в собственной слабости — все равно что взглянуть в бездну с края пропасти: посмотрит ли она в ответ? Или проглотит, как слабого в мире, где выживает сильный? Бездна смотрела на Миргена ясными, спокойными и слепыми глазами.

— Немного, — признался он и откашлялся, чтобы голос не казался хриплым от волнения. — Но и понять не могу. Почему ты мне не скажешь, если все знаешь?

— Да потому, что ты очертя голову бросишься его спасать, — вздохнул старик. — А тут не нужно горячее сердце. У птицы есть то, что тебе нужно.

— Где мне ее искать, эту птицу?

— Ты уже ее нашел.

— А как я узнаю, что именно нужно, чтобы найти его?

— Мало найти. Надо вернуть. Забрать. А чтобы забрать одно, надо отдать другое.

— Ничего не понимаю, — выдохнул наконец Мирген.

— И не надо, — улыбнулся старик. — Я не могу сказать тебе многого. Духи прогневаются. Ты пойдешь против их воли, если сделаешь то, что задумал.

— И на том спасибо, — невесело усмехнулся охотник. К ночи в сырой и суровой тайге стремительно холодало, влажный ветер пробирался под дэгэл, и стоять на открытом месте стало неуютно. — Мне пора. Завтра целый день стоять под солнцем…

— Возьми, — старик снял с руки один из своих обережных браслетов с крохотными капельками чистого аметиста и протянул на ладони. — Передай птице, когда увидишь ее. И скажи, что Бхагаван [8] не забыл ее доброту.

Давно уже переставший что-либо понимать, Мирген бережно принял оберег обеими руками и, почтительно поклонившись, поспешно спрыгнул с камня. Спотыкаясь на корнях и поскальзываясь на влажной от ночной росы траве, он шагал, не оглядываясь, и все равно спиной чувствовал, как слепой старик задумчиво провожает его пустым и безмятежным взглядом.

* * *

[1] Беркутчи — традиционный монгольский праздник, фестиваль охоты с беркутами, где мужчины показывают свою ловкость и охотничьи навыки.

[2] Бай — господин, князь

[3] Малгай — небольшой конусообразный головной убор кочевых народов

[4] Цэцэг — цветок, цветочек (монг.)

[5] Дарухачи — наместники, которые вели учет населения, взимали налог, набирали войско из местных жителей.

[6] Уэл (үеэл) — двоюродный брат по отцу (монг.)

[7] Снежные птицы — снежные грифы, самые высоколетающие пернатые. В Тибете своеобразно хоронят умерших, отдавая тело птицам, и считают, что грифы отнесут душу на небо, чтобы она ждала своего кармического перерождения.

[8] Бхагаван — имя героя. Также одно из имен Будды Шакьямуни, означающее «благословенный».

Глава 3

Встречи и вести

Остаток ночи ему не спалось. Забравшись под одну из своих не самых драгоценных шкур, Мирген при свете свечи в глиняной плошке долго крутил в руках обережный браслет, пытаясь понять, как он связан с птицей и что за птицу следует искать. Маленькие, неровные аметисты природной формы в два ряда переливались от темно-фиолетового до золотисто-розового, обыкновенная крепкая нить, какой подшивают сапоги и шапки, переплетала их хитрыми узлами так, что они держались внутри. Впрочем, шаман сказал, что он уже нашел эту птицу… От непонимания еще сильнее голова шла кругом, но больше расспрашивать он тогда не решился: хитрый дед и без того говорил загадками, только больше бы запутал.

Под утро его все-таки сморило, но ненадолго: разбудила осевшая на траву ледяная роса. Мирген раздосадованно хлопнул себя по лбу, выжимая рукава отяжелевшего от влаги дэгэла: забыл зацепить полог шатра на шпильку, забыл натянуть стенки покрепче и подальше, и вся влага скопилась внутри и по бокам. Придется сушиться на жарком таежном солнышке.

Утро выдалось ярким и золотистым. Едва вскарабкавшись на небо из глубоких долин, солнце било в глаза со всех сторон. Густой и влажный воздух вобрал в себя терпкий аромат смолы и хвои. Как и предполагал Мирген, на большой поляне возле моста торговля шла довольно бойко: люди не проходили мимо красивых, пушистых шкурок, ароматного, вяленного в специях мяса, детвора сбежалась смотреть на безделушки из рога, которые Мирген сам вырезал на досуге. Давно выучился у деда, когда Айрата была ребенком — делал для нее, потом — для младших детей из рода, а там и продавать стал. Из-под его инструмента выходили человечки, медведи, кони и птицы, и редкий малыш мог пройти мимо.

Алтан со своей семьей ушел в самый центр поселка, где в такие дни собиралась невероятная толпа, и среди малознакомых торговцев Мирген остался один. Выкрикивать свои товары и завлекать хорошеньких покупательниц он не умел, поэтому просто сидел в тени своего шатра, разложив дэлэг на солнце сохнуть и оставшись в простой рубахе, подпоясанной узким тканым поясом, и коротких широких штанах. Росистая трава приятно колола босые ноги. И тень спасала от невыносимой, влажной жары.

Однако на ярмарке в Аршате его многие не раз видели и хорошо знали. Самая ранняя покупательница, хозяйка в пестром зеленом платье и остроконечной шапочке, заглянула за мясом и взяла на большое семейство увесистый мешочек курута. Подсчитав первую выручку и прикинув, сколько останется, Мирген решил, что купит для Айраты самые хорошие золотые бусины. Что уж там, заслужила.

Старый мастер кожевенного дела, дедушка Буджал с неизменной толпой уже подросших внучат, пришел посмотреть новенькие ножи и шила. Железо Мирген брал у Алтана, род которого был хорош в оружейном деле, а рукоятки сам выпиливал из дерева и кости. Последнее время руки слушались славно, и он вырезал на рукоятках разных животных и обережные узоры, а на одном ноже, к которому прилагались еще и выделанные кожей дорогие, удобные ножны, выжег голову белого марала. Здесь, в горных поселениях, его считали священным