через одно из бесплодных полей, — для секретных операций, доставляющих особо чувствительных заключенных.

Через большую открытую дверь солнце Теннесси светит еще ярче. Я прищуриваюсь, прежде чем Том внезапно сует что-то мне в руку — солнечные очки.

— Спасибо, — бормочу я, надевая их.

Он кивает. — Извини за это дерьмо с "мисс". — Он пожимает плечами. — Ты же знаешь, никто из них не пытается тебя оскорбить, Куинн. Черт, я знаю, что тоже оступился. Я просто парень с Юга, вот и все. “Мисс" звучит естественно.

Я слабо улыбаюсь. — Я знаю. Прости за то, что был такой твердолобой из-за...

— Не стоит. — Он поворачивается и ухмыляется мне. — Черт, ничего другого я и не ожидал от дочери Рока.

Том ровесник моего отца, и они с моим отцом учились еще в начальной школе. Они тоже вместе проходили подготовку "Морских котиков", были зачислены в одно подразделение и вместе участвовали в боях. Это примерно все, что я знаю. Но сейчас Том, по сути, заместитель моего отца по операциям здесь, в Йеллоу-Крик.

Мы направляемся на ферму — место проведения операций — навестить моего отца после моего "тяжелого испытания", как выразился Том. Но я знаю, что меня ждет, и это точно не будут крепкие объятия и благодарное "Я так рад, что с тобой все в порядке" от моего отца.

Полковник вот-вот надерет мне задницу. Я это знаю, и Том это знает. Но мы сейчас говорим не об этом.

На крыльце нас встречают резкими приветствиями двое мужчин в форме с пистолетами. Том кивает, а затем прочищает горло. — Зайдите внутрь и дайте нам минутку, ребята?

Они смотрят друг на друга.

— Это значит свалите, придурки.

Двое мужчин переходят к активным действиям и убегают в дом. Том вздыхает и стаскивает бейсболку Техасского университета со своей блестящей лысины цвета мокко. Он поворачивается, чтобы посмотреть на меня, скрестив руки на груди поверх бронежилета.

— Послушай, я знаю, что не должна была...

— Знаешь, ты ему небезразлична, — ворчит Том. Он мотает головой в сторону двери. — Я имею в виду твоего старика.

— Ага, — сухо бормочу я. — Поняла.

Том вздыхает. — Да ладно, Куинн. Такие парни, как мы… мы не всегда хороши в этом мягком дерьме. Ты знаешь?

Я закатываю глаза. Мягкое дерьмо. "Мягкое дерьмо" вроде появления на моих рекордных за эти годы выпускных — средней школе в двенадцать, колледже в четырнадцать, а затем медицинской школе в восемнадцать? Или "мягкое дерьмо" вроде того, что я на самом деле была рядом, когда моя мама чахла в больничной палате до тех пор, пока не перестала понимать, кто она такая?

Но я не обязана говорить ничего из этого вслух. Том видит это по моему лицу.

— У всех нас есть сожаления, детка, — мягко говорит он, поджав губы. — У всех нас.

Моя челюсть сжимается. Хотела бы я иметь хоть немного сочувствия к своему отцу. Хочу. Я знаю, что он видел и должен был делать то, что большинству людей даже в кошмарных снах не снилось. Но я не могу. Может быть, несколько лет назад я была близка к этому. Но потом дорогой старый папочка сделал меня узницей своей собственной отвратительной коммерческой тюрьмы.

Я была у всех в списке наблюдения, когда в восемнадцать лет с отличием окончила Медицинскую школу Дьюка. Я имею в виду, что я была моложе всех остальных в моем классе как минимум на девять лет. Я три года проучилась в хирургической ординатуре в Массачусетском медицинском институте в Бостоне. Я была нужна каждой хирургической программе в стране.

А потом мой отец уничтожил это.

На тот момент Йеллоу-Крик работал около пяти лет. Очевидно, тогда я не знала всех тех мрачных подробностей, которые знаю сейчас. Все, что я знала, это то, что мой отец управлял частной охранной компанией, у которой были огромные государственные контракты США. И вдруг мне позвонили из ЦРУ и сказали, что им нужно проверить меня на наличие допуска к секретной информации.

Короткая версия такова: мой отец записал меня постоянным хирургом Йеллоу-Крик. Подписать, заверить печатью, санкционировать правительством США и заключить пятилетний контракт с возможностью продления еще на пять лет позже.

В каком-то смысле, работа невероятная. Я могу заниматься любимым делом — лечить раненых, и мне не нужно мириться ни с одной бюрократической фигней страховой компании. Никакого дерьма с администрацией больницы или драм тоже. И дядя Сэм платит мне за это дохуя денег.

Но недостатки сводят на нет все хорошее. Я работаю одна. Я никому не могу рассказать о своей работе — все, кого я знаю по своей повседневной жизни, или старые друзья из медицинской школы, все думают, что я частный врач какого-то эксцентричного богатого парня. О, и еще я работаю в унылой подземной тюрьме для самых опасных и развращенных людей в мире. И вдобавок ко всему, у меня нерушимый, не подлежащий обсуждению контракт, который заставляет меня оставаться здесь как минимум в течение следующих четырех лет.

— Да, хорошо, у тебя есть кто-нибудь из членов твоей семьи или любимых, кто связан контрактами, так что они вынуждены быть частью твоих "сожалений" каждый божий день в течение многих лет, Том?

Он ухмыляется. — Я настаиваю на пятом.

— Теперь можно на меня накричать?

Он вздыхает. — Да, думаю, это то самое время, да?

— Не могу дождаться.

Мы заходим внутрь. Двое предыдущих охранников вытягиваются по стойке смирно, а затем быстро занимают свои посты снаружи. Внутри фермерский дом в основном представляет собой одно большое открытое, чрезвычайно современно выглядящее пространство. Это даже не похоже на то, что они переделали старый фермерский дом в этот. Они буквально просто построили то, что им было нужно, а затем придали дому внешний вид шестидесятилетней давности.

Поднявшись по лестнице, мы останавливаемся перед тяжелой деревянной дверью в кабинет полковника. Том смотрит на меня, откашливается и стучит.

— Войдите! — Тяжелый, глубокий голос моего отца гремит изнутри.

Том поворачивает ручку и распахивает дверь, и мы оба входим внутрь. Папа отрывает взгляд от экрана компьютера. Его лицо каменеет, когда он видит нас, особенно меня. Но он ничего не говорит. Он просто возвращается к своему экрану.

— Мне придется перезвонить вам, сенатор.

К какому бы сенатору он ни обращался, он не отвечает, когда мой отец резко заканчивает разговор и поворачивается к нам. Он глубоко вздыхает. Морщины на его лице хмурятся. Он поднимает большую руку, чтобы погладить свой гладко выбритый подбородок и густые усы в стиле Тома Селлека. Крякнув, он встает во весь рост,