— Лицом к стене! — скомандовал он.

Снял с меня наручники и втолкнул в палату, больше похожую на тюремную камеру.

— И чтобы без мордобоя! — крикнул он в окошко и тут же захлопнул его.

Я окинул взглядом помещение, посмотрел на «обитателя» и сказал:

— Вечер в хату!

Не, ну а что еще тут можно было сказать?..

Глава 3

Барбос — ну, или Паша Молоток — как угодно, поднял на меня тяжелый взгляд из-под густых, нахмуренных бровей.

Буркнул:

— Проходи, брателло, тут сидим чисто ровно, — и снова опустил взгляд на стопку одежды, которая лежала перед ним на полу.

Сидел он так, как даже в моем времени сидят гопники. Не знаю, как им удобно, но сам наблюдал, как два пацана часа полтора вот так вот просидели, что-то оживленно обсуждая.Специально стоял и смотрел, думаю, может встанут, разомнут ноги. Ничего подобного, им было удобно.Тогда еще подумал: «Гуттаперчивые мальчики, блин!»

В палате номер два, больше похожей на камеру, все было устроено по уму: две кровати, привинченные к полу, столик и два стула, которые тоже невозможно сдвинуть с места, в одном углу раковина, в другом — унитаз.

— Я чё-та не выкупаю, это че, нам щас лоб зеленкой мазать будут? — и новый русский, брезгливо морщась, вытащил из стопки обычные пижамные штаны — полосатые, естественно. — Не, точняк, тут по беспределу.

Он встал, бросил пижаму на пол, отпихнул ногой в угол, туда же запнул тапочки.

— Я правильный пацан, — сказал он, — и в полосатики не записывался.

Потом аккуратно снял малиновый пиджак. Любовно стряхнул с воротника невидимую пылинку и также аккуратно повесил его на спинку стула. Под пиджаком на качке была надета тоже классическая «пацанская» рубашка: черная, шелковая, с золотой вышивкой по воротнику и на груди.

Рубаху и брюки Паша Молоток не стал снимать, прямо в них завалился поверх казенного байкового одеяла. Кровать заскрипела, сетка под его телом прогнулась почти до самого пола.

Я прошел ко второй кровати. На одеяле такая же стопка одежды. Обычная советская пижама, больничная. Только полоски на наших с Барбосом пижамах были почему-то черными.

— Чё ха херня вообще? — меж тем риторически спросил новый русский. — Шел, никого не трогал, прикинь, я даже не матерился весь день, — сказал Барбос. — Тут налетели менты, мочилово, стрельба. Шокером меня вырубить попытались. Ага, щас! Мне ихний шокер, что слону комар.

Я поморщился от «ихний», но мысленно. Сказать Паше Молотку, что он неправильно произнес слово, не рискнул. Подумал, что его арго стерпит, а мои уши сегодня и не такое слышали.

Прошел к своей кровати, снял куртку, небрежно бросив ее на спинку второго стула. Пижаму скинул на стул, тапочки бросил на пол. С удовольствием снял кроссовки, рухнул на кровать и вытянул гудящие ноги.

Уснул сразу, как выключился. Сквозь сон слышал беготню по коридору, чьи-то отборные маты, чем-то гремели за дверью камеры и, кажется, сосед по камере храпел. Потом показалось, что стукнуло окошко, открылась дверь. Вошли двое в защитных комбинезонах и в масках изолирующего противогаза… Или, мне это приснилось?

— Проверяй, — сказал один в противогазе.

Голос был гулким и вибрирующим, даже каким-то механическим. Но, как это бывает во сне, удивления ночные гости не вызывали.

Второй нагнулся над Барбосом, что-то зашуршали на стол легла стопка красных корочек. Первый раскрыл одни и прочел:

— Удостоверение.Майор Сорока. Это он что, обчистил товарища Сороку, когда тот его принимал?

— Ты не комментируй, лучше пиджак проверь, — прогудел сквозь мембрану второй.

Карманы малинового пиджака оказались бездонными. Рядом с удостоверениями появилось большое портмоне, туго набитый купюрами образца тысяча девятьсот девяносто второго года. Ночной гость вытащил деньги, как-то странно хрюкнул и затолкал их обратно, в портмоне. Следом на столе появились еще несколько кошельков поменьше, содержимое которых было намного скромнее — где пятерка, где десятка, в одном двадцать пять рублей — тех самых с Лениным и гербом СССР.

А «защитный комбинезон» все доставал и доставал. Сначала айфон, тот самый, с надкушенным яблоком, который чекисты изъяли у Вали Козлика, рядом бухнул здоровенный кирпич радиотелефона с антенной. Тут же оказались три пистолета и большая металлическая коробка, в которой я с удивлением узнал шокер, правда, сделанный очень топорно.

— Вот сволочь! — прогудел тот, что обыскивал спящего бугая. — Он еще и ключи спер! И от главного входа, и от камер, — и бухнул на стол несколько связок ключей.

— Тише ты, разбудишь — и это будет наше с тобой последнее дежурство, — прогудел тот, что стоял у стола с пиджаком в руках. — Он нам головы открутит, вместе с противогазами… Хотя нет, противогазы засунет в глотку…

— Вряд ли в глотку, — прокомментировал второй. — Не ссы, сонный газ на всех действует одинаково, — тут же «успокоил» напарника.

— Все равно страшновато, он сегодня шестерых так поломал, что двоих едва успели до реанимации довезти, а четверых в больнице в гипс упаковали, — ночной гость сгреб добычу в плотный брезентовый мешок.

— Этого будем обыскивать, — первый«противогаз» кивнул в мою сторону.

— Нет, все, что пропало — здесь. А этого парня еще в вертолете проверили. У него только аппарат при себе был, и какие-то микрофоны на проводах. И рюкзак с интересным барахлом. Рюкзак майор Сорока и подполковник Приходько проверяют.Заканчивай давай, — и он направился к двери палаты.

Первый бегом кинулся за ним. Загрохотала дверь, громыхнула, падая, задвижка. Я повернулся на другой бок, но, как это обычно бывает во сне, картинка изменилась. Мне снился старый дед, во все небо — прямо над горами. Седой, с длинной бородой, которая снегом укрывала вершины. Он погрозил мне пальцем и тут же громыхнул гром. В грохоте послышались слова:

— Я тебя сюда не звал!

А я бы во сне рухнул на колени и взмолился:

— Прости меня, Алтай-батюшка! — и, подумав, добавил:

— И ты, гора Белуха, прости!

Проснулся от грохота. Новый русский колотил в железную дверь кулаком, больше похожим на кувалду.

— Слышь, вертухаи, кормить будете? — орал он.

Кто-то за дверью открыл окошко и безразлично произнес:

— Вас еще в ведомости не внесли. Поставят на довольствие, переведем в больничный корпус, там покормим.

— Не, ну это вообще по беспределу, — прорычал Барбос и вернулся к кровати. Снял малиновый