– Короче, у меня к тебе вопрос, и я хочу, чтобы ты подумала перед тем, как ответить свое обычное «ни за что на свете». – Нора жизнерадостно смотрит на меня, надеясь на ту же реакцию. Девчонки вроде нее вечно стараются почем зря, чтобы развеять чужое уныние. Иногда это здорово утомляет, но я сознаю, что дружить с непрошибаемыми несмеянами тоже замучаешься. – Наверняка Джефф сказал тебе, что сегодня вечером Никерсоны устраивают вечеринку по случаю весенних каникул.

Я киваю. В последние дни все только об этом и говорят. На Уэймуте нет секретов.

– Ты слышала, что вечеринка будет на тему викторианской готики? – Нора хлопает в ладоши. – Тематическая вечеринка! Это так по-американски!

Тео Никерсон приехал из Америки почти сорок лет назад, и Нора сходит с ума по всему американскому. Бенгальские огни на четвертое июля? Это так по-американски! Кроссовки вместо походных ботинок? Так по-американски. Эдмунд Никерсон обещал перезвонить и не перезвонил? Ну что с него взять, американцы все такие.

– Мейбл? Ты можешь пойти? Пожалуйста. – Она наставляет на меня палец. – Только не надо говорить, что я могу пойти без тебя. Дело ведь не в этом. Я отправлюсь в любом случае, но мне так хочется вместе с тобой. Я устала ходить без своей лучшей подруги. – Обиженно надувшись, Нора берет меня за руки. – Раньше или позже, тебе все равно придется присоединиться к нам. Уже шесть лет прошло. Всем тебя не хватает.

Ну конечно, я им нужна, чтобы было о ком сплетничать.

– Тематическая вечеринка? – повторяю я со вздохом. – Видимо, чтобы Ноа и Энджи могли вспомнить Шторм 1980 года вместе с остальными членами Триумвирата.

Мы издаем дружный стон. Родители и бабушки с дедушками, постоянно вспоминающие свои Шторма, – самое худшее в жизни на Уэймуте. У них истории без начала и конца, а у тебя, как правило, нет настроения слушать рассказы чужих родаков о том, как они использовали железный прут от перил в качестве копья.

– Ну да, но… – Нора делает многозначительную паузу. – Моя мама нашла в интернете выкройку чудесного белого кружевного платья. Наверное, она его сейчас шьет. И я надену ее жемчужные сережки.

Надо заметить, что, когда дело касается моды, Нора живет в мире, отличном от того, в котором существуют все остальные. Большинство из нас носит стандартную форму жителей Уэймута – джинсы и куртки «The North Face», а Нора может надеть с высокими резиновыми сапогами платье в цветочек, или комбинезон в мелкую зеленую полоску со спортивным топом, или свитер, расшитый крошечными желтыми помпончиками. На ком-то другом это выглядело бы смешно, а ей идет. В другой жизни Нора расхаживала бы по улицам Нью-Йорка, попивала чай и делала наброски модных дизайнерских туалетов. Но здесь она обхватывает себя руками, дрожа от холода, и не важно, что уже почти лето. Ветер, дующий с моря Ужаса, всегда несет холод.

Я предлагаю другой вариант:

– Слушай, мы могли бы остаться дома и посмотреть кино вместе с Гали. Я уверена, что мама разрешит нам пойти в кинозал.

Подружка поднимает лицо к небу и ловит веснушками первые капли дождя. Я благодарна ей за то, что она не торопится отвечать; Нора – единственный друг, который не бросает на меня странные взгляды, когда я упоминаю Гали. Все остальные не знают, как говорить о «деликатном состоянии» моей сестры.

– Мейбл, ты только не обижайся, я люблю бывать с Гали, но мне хочется пойти на готическую вечеринку в очаровательном доме Никерсонов, а не смотреть кино. И эти диваны такие неудобные, ты и сама знаешь, правда? Я реально ненавижу на них сидеть. – Нора умоляюще смотрит на меня. – Ме-е-ейбл… ну пожалуйста. Ты должна со мной сходить.

И я понимаю, что в этот раз придется уступить. Уже вижу, что придется. И Нора права. Я должна ей в тысячу раз больше, чем она мне.

– Ладно, пойдем к Никерсонам, – сдаюсь я. – Только у меня нет готического наряда, поскольку я живу и всегда жила в современности.

– А мама тебе не поможет?

Я тру пальцем лоб.

– Честно говоря, думаю, что к моему приходу она уже трижды выпьет, так что сомневаюсь, что от нее будет какая-то помощь. Разве что Джефф заинтересуется проектом.

Джефф любит проекты.

– Мейбл, извини, – хмурится Нора. – Не надо мне было спрашивать. Я…

Ее прерывает громкий треск ветвей в лесу справа от нас. Я вскидываю ладонь, призывая Нору замолчать, и мы замираем на дороге. Время от времени на Уэймут забредают медведи, переплывшие реку.

– Что это…

Мы обе подскакиваем от неожиданности – буквально в пятидесяти футах от нас из леса выходит, спотыкаясь, высокий мужчина. Он волочет за собой огромный мешок, громыхающий так, будто набит железками. Я облегченно выдыхаю. Это Уилл Линвуд, страж дома Поупов.

– Мистер Линвуд, здравствуйте! – радостно машет ему Нора.

Страж поднимает голову, и я замечаю, что он сильно изменился за последнее время, и не в лучшую сторону. Очень похудел, лицо осунулось и заострилось, рот приоткрыт, под глазами черные мешки, седые волосы торчат во все стороны.

Линвуд смотрит куда-то сквозь нас, но почти сразу моргает и приходит в себя.

– О, привет, девчонки. Как поживаете? – спрашивает он с таким видом, будто не ломился минуту назад сквозь лес, как дикий человек с гор.

– Э, хорошо, – отвечает Нора.

– Мы в порядке, – добавляю я. – А вы… у вас все в порядке?

По нему не скажешь.

Линвуд фыркает.

– Угу, в порядке. Только не говорите об этой встрече Корделии и Эрику. Они постоянно беспокоятся обо мне, объясняют, что я должен делать, убираться в доме, готовиться к Шторму. Как будто можно остановить Великий Шторм. Глупыши.

Его голос постепенно повышается, он уж почти кричит, а мы замерли в растерянности, не зная, что делать. Линвуд указывает на море Ужаса.

– К сожалению, все вы, наивные овечки, – все! – абсолютно слепы! Обман во всем – в Триумвирате, в стражах, везде. Если бы они прочитали дневники, они поняли бы, в чем правда. Это совершенно ясно! Голоса наших предков не заглушить! Первый и последний, это начнется из-за них, понимаете? – Он указывает на меня. – Тебе нужно, чтобы все было готово до взрыва. Оно должно быть высоко.

– Не понимаю, – тихо говорю я, но старик не отвечает.

Кажется, он нас даже не видит. Мгновением позже Линвуд издает стон и, переступая с ноги на ногу, начинает называть цифры вразбивку. С ним точно что-то не так.

– Восемь, один, шестьдесят семь. Нет, шесть, потом семь. Один, сначала – восемь. Оно там.

Мы с Норой никогда не видели на острове ничего подобного. Линвуд разворачивается, и вдруг его крики прекращаются, будто кто-то крутанул выключатель. Выражение лица смягчается, становясь знакомым и добрым, – лицом, которое я