Именно в этой убаюкивающей монотонности, когда бдительность неизбежно засыпает, система и решила устроить нам первый экзамен.

Раздался резкий, уродливый хлопок, похожий на выстрел из мортиры, но какой-то сухой и плоский. Седьмая машина в колонне дернулась, будто наткнувшись на невидимую стену, и остановилась, окутавшись шипящим облаком пара. Колонна встала. В наступившей тишине я услышал, как где-то впереди тонко и зло заржала лошадь.

Да чтоб тебя… Только не это.

— Доигрался, соколик, со своими черепахами! — голос Меншикова, полный сарказма, прозвучал совсем рядом. Он подъехал на своем аргамаке, кутаясь в соболя. — Встали! Посреди поля! Что теперь, генерал? Мужиков запрягать прикажешь?

Он тут же отдал тихий приказ одному из своих адъютантов, и тот помчался вдоль колонны. Светлейший уже готовился перехватывать управление, «спасать» экспедицию.

Рядом, более сдержанно, остановился Андрей Артамонович Матвеев.

— Вот так конфуз, генерал… — протянул он, разглядывая застывшую машину через лорнет. — Боюсь, в Европе нас встретят смехом.

Я промолчал. Спрыгнув на снег, я достал флягу со сбитнем. Горячая, пряная жидкость обожгла горло, прогоняя первый укол тревоги. Все взгляды были на мне. Ждали растерянности, приказов, суеты.

— Андрей Константинович, — негромко позвал я Нартова, который уже стоял рядом, хмуро разглядывая аварию. — Похоже, учения начались раньше срока. Приступайте.

Нартов коротко посмотрел на меня. На лице — ни тени волнения, просто досада. Он махнул рукой Федьке.

— Механический цех, к работе! — рявкнул тот зычным басом, и его голос раскатился над заснеженным полем.

И началось. Третий «Бурлак» с конца колонны, наша передвижная мастерская, медленно съехал с дороги. Его боковые бронелисты, шипя на морозе, откинулись, превращаясь в рабочие площадки. Из нутра машины на блоках выехали тиски, верстаки и небольшой паровой молот.

Медленно прискакал Петр. Он смотрел на это разворачивающееся чудо с азартом ребенка, которому подарили невиданную игрушку.

Диагноз был поставлен мгновенно.

— Ремень приводной, — доложил Нартов, вытаскивая из недр машины рваный, дымящийся кусок резиноида. — Лопнул по шву. Брак.

— Исправляйте, — коротко бросил я.

Федька своими ручищами-кувалдами откручивал тяжелый защитный кожух, матерясь сквозь зубы, когда ключ соскользнул, и он до крови содрал костяшки пальцев. А вот за то, что он простейшими перчатками не пользовался (в Игнатовском уже наладили пошив спецодежды для мастеров и рабочих), ему надо бы сказать пару ласковых — но это наша внутренняя кухня. Нартов с фонарем залез внутрь. Из мастерской уже тащили заготовки: полосы резиноида, мотки медной проволоки и рулоны просмоленного холста.

К этому времени вокруг собрались уже все. Солдаты глазели, забыв о кострах. Свита спешилась, образовав кружок любопытных. Даже из кареты Морозовых выглядывала Анна, кутаясь в шаль.

Анри Дюпре стоял чуть поодаль, наблюдая за работой с профессиональным интересом. Когда Нартов начал раскраивать полосы, француз подошел ближе.

— Мсье Андрей, — произнес он своим мягким голосом.

— Чего тебе, франк? — не оборачиваясь, буркнул Нартов.

— Простите, но причина разрыва не только в качестве ремня. У вас слишком малый радиус ведущего шкива. Он создает избыточное напряжение на излом. Ремень работает не на растяжение, а на изгиб. Любой, даже самый прочный, со временем просто устанет.

Нартов медленно выпрямился и посмотрел на француза. Долго, изучающе. Я видел, как в его голове идет борьба — практический опыт против теории. Мне очень нравились их отношения. Оба были достаточно воспитаны и умны, чтобы не опускаться до оскорблений, но не упускали случая друг друга подколоть, но зло, по доброму. И от этого, уверен, получали оба несравнимое удовольствие.

— И что ты предлагаешь, умник? — наконец выдавил он.

— Увеличить натяжной ролик и сместить его ось на два дюйма ниже, — без запинки ответил Дюпре. — Это изменит угол и распределит нагрузку.

Нартов молчал еще с минуту, потом сплюнул на снег.

— Федька! — рявкнул он. — Слыхал? Тащи оправку на два дюйма. И новый кронштейн готовь.

Он не сказал «спасибо». Но для этих двоих это было красноречивее любых слов. Это был странный, почти противоестественный союз.

Работа закипела с новой силой. Федька, ругаясь, полез выполнять приказ. Нартов правил раскаленную заготовку под паровым молотом. Петр в нетерпении ходил кругами, то и дело норовя сунуть нос в самый центр событий, пока я тактично не оттеснил его в сторону.

— Не мешайте, Государь. Они справятся.

Через три часа все было кончено. Новый, сделанный «на коленке» ремень стоял на своем месте. Нартов лично повернул ключ. Машина вздрогнула, и двигатель заработал. Ровно, мощно, без прежнего надрывного визга.

Я подошел к Петру. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на ожившего монстра.

— Так вот он, твой главный фокус, Смирнов, — тихо произнес он. — В том, что ты верфь с собой возишь.

Он повернулся ко мне. На его лице читалось глубокое, почтительное понимание. Он увидел систему. Ну наконец-то.

— Ты дал мне армию, — сказал он, — которая сама себя лечит. Армию, которую невозможно остановить.

А после вернулся к своему флагману. Вечером, в штабном фургоне, он налил мне и Нартову по полной чарке водки из своей личной фляги. Экзамен был сдан. Система доказала свою жизнеспособность.

Мороз крепчал, вымораживая из воздуха остатки дневного тепла и заставляя трещать стволы сосен. Снаружи доносились приглушенные голоса гвардейцев, изредка ржали лошади, потрескивали костры. В моем штабном «Бурлаке», было тихо и жарко. От чугунной печурки шел жар. Я сидел за столом, склонившись над картами, но цифры и линии расплывались перед глазами. Мысли были тяжелыми. Триумф после ремонта машины испарился. Одна лопнувшая деталь — и вся наша армада встала. А что, если таких деталей будет десять? И вообще, надо будет замечание Дюпре устранить на всех Бурлаках, но уверен, что Нартов именно этим и занимается, судя по шуму в ночи.

Дверь отсека тихо скрипнула, впустив облако ледяного воздуха. На пороге вырос Андрей Ушаков. Войдя, он первым делом стянул перчатки и протянул озябшие руки к печке.

— С докладом, Петр Алексеич.

Он положил на стол исписанный мелкими, убористыми буквами лист.

— Говори.

— Мои люди весь день шли по флангам под видом охотников, — заявил он безэмоциональным голосом. — Засекли три группы. По пять-шесть человек. Конные. Держатся на расстоянии, вне зоны прямой видимости. Не приближаются.

Я поднял на него взгляд. Наблюдатели… Кто? Первым делом на ум пришел Брюс.

— Яков Вилимович шалит?

— Исключено, — Ушаков покачал головой. — Почерк не его. Слишком грязно, слишком заметно.