и дым от неё тянулся в чёрное небо. Над Волгином уже высыпали звёзды, крупные и зимние, и по двору плясали отсветы.

— А скажи мне, Никола, — спросил я, глядя в огонь. — Ловил эту рыбу кто-то ещё, кроме тебя?

— Так все её ловят, барин! — он даже удивился вопросу. — Последние дни прямо много идёт, косяком прёт, только снасть закидывай. Вся наша братия на ней сидит.

— Тогда слушай и передай всем. Рыба эта отравлена, и яд действует незаметно. Сейчас ничего не видно. Заметно станет, может, через неделю, может, через месяц. Но яд своё заберёт у каждого, кто ел.

Никола выслушал, посерьёзнел и кивнул с решимостью человека, которому поручили важное дело.

— Так я прямо сейчас готов, барин!

Он ушёл в дом и вернулся с двумя подростками, заспанными и взъерошенными. Сыновья его выслушали отца, покосились на меня и на костёр и умчались в темноту в две разные стороны: рыбаков в Волгине Никола знал наперечёт, братия у них была одна, и весть по ней разносилась быстрее любой почты. Наказ сыновьям Никола дал простой: передать своим, чтобы несли рыбу сюда — барин велел жечь.

Первого рыбака мы дождались только через час, и пришёл он без рыбы. Зато возмущения в нём было на троих: он встал напротив меня через пламя, упёр кулаки в бока и заговорил, не поздоровавшись.

— Это что же вы такое надумали, барин⁈ Тридцать лет я рыбу ловлю, и не было ещё такого, чтоб кто-то травился, коль свежая она! Свежую рыбу отродясь никто не переводил! Вы что-то путаете, барин, не иначе!

— Не путаю.

Я поднялся с чурбака и посмотрел на него сверху вниз. Хотя ростом мы были одинаковы. Умение это я вынес ещё из прошлой жизни, со сложных переговоров, где оно ценилось дороже костюма.

— А вот скажи мне: проверять хочешь? Дети твои будут месяц эту рыбу есть. А через два месяца зачахнут. Этого хочешь? — прямо спросил я.

Рыбак сглотнул, и кулаки его сползли с боков.

— Вижу, что нет. Только я дальше тебя вижу: детям своим не дашь, а другим продашь. Так по всему городу эта рыба и разойдётся, и половина твоих друзей умрёт. Я не придумываю и не путаю. И я готов возместить всё купленное.

Вот тут его глаза и загорелись знакомым огоньком, и человек этот понял всё до конца: алчный и прижимистый, из тех, кто горе меряет убытком.

— Ежели возместить, барин, тогда вопросов нет, — совсем другим голосом сказал он. — Тогда чего же, несём!

— И ловить больше не станешь. Я своих людей у реки поставлю. Пока эта рыба ходит в здешнем русле, люди мои будут стоять и сторожить.

Он кивнул, уже прикидывая в уме сумму возмещения, и ушёл за своим уловом.

А я понимал, что завтра же обо всей моей самодеятельности будет знать граф Бойков. Скупка чужого улова, костры до утра, посты у реки: такое в уездном городе не утаишь, и вопросов от графа будет тьма. Лучше, если он узнает от меня первым.

Бумага и перо у Николы в доме нашлись, походная печать лежала при мне. Я написал графу короткое письмо, изложив суть без подробностей, заверил оттиском и вручил вернувшемуся из темноты старшему сыну Николы.

— Снесёшь в дом графа Бойкова. Скажешь, что от барона Дубровского, срочное.

— А до утра не подождёт, барин? — парнишка переминался, и по лицу его было видно, что набегался он за вечер достаточно.

— Не подождёт.

Чтобы не обижать гонца, я вручил ему десятирублёвую бумажку. Для здешнего простого люда деньги это были большие, и усталость с парнишки сдуло разом: он просиял, спрятал деньги за пазуху и умчался в ночь так, что только пятки сверкнули.

Через четверть часа прибежал второй сын, младший.

— Батя! Барин! Там ещё двое едут, торговцы рыбные! С обозами!

Эти поняли угрозу с первого раза. А я чутьём своим ещё на всякий случай проверил, и правда — в каждой рыбине сидела ядовитая искра. И все они были изменены — разные по форме и размеру. У одной рыбины и вовсе три глаза разглядел. Неизменной оставалась лишь красная чешуя.

Так мы её и жгли до самого утра.

Обозы подходили один за другим, и с каждым новым торговцем повторялась одна и та же история, только всё короче. Первый ругался у костра добрую четверть часа. Второй выслушал про детей, посопел и сдался на пятой минуте. Третьему хватило слова «возмещу» и взгляда на два пылающих короба: против барина, который жжёт рыбу за свои деньги, аргументов у торгового человека не находилось. Схему я отработал на первом и дальше вёл разговор в три фразы, не тратя лишних слов.

Между обозами братия грелась у огня и вела разговоры, а я сидел рядом и слушал.

— Двадцать лет по этой реке хожу, — рассуждал пожилой рыбак, подбрасывая в костёр связку. — Язь всегда был, куда ему деться. А чтоб вот такой, красный да жирный, да косяком под самым льдом — это совсем недавно как началось. Аккурат после того грохота, что за лесом стоял. Мы ещё гадали: гроза, не гроза…

Я отметил про себя и этот грохот, значит, звуки моих разрушений аж досюда дошли. И рыбаки, сами того не зная, чертили мне карту беды: когда пошла, откуда и куда возили. Возили, по их словам, пока только в Волгин, до уездных ярмарок дело дойти не успело, и хоть здесь нам повезло.

Никола грел чай на краю костра и подливал всем, а рыба летела в огонь коробами, и костёр пришлось раскладывать дважды.

Одного человека из рыбаков я выделил особо. Сам Никола единственный ни разу не заикнулся про возмещение. Его улов сгорел первым, а когда я сам сказал ему про деньги, он только рукой махнул, мол: вы мне, барин, жизнь спасли, какие там деньги?

Такие люди в чужом краю дороже любых постов, и этого человека взял на заметку. Я следил за сожжением сам, до последней связки, и заодно вёл разговоры: расспрашивал каждого рыбака, кому продавал и сколько.

Торговали они по-разному: сам Никола со своей маленькой лодочкой ловил понемногу и продавал в одиночку, у других на рядах стояли кто сын, кто наёмный работник. Все до единого пообещали прислать списки покупателей.

Ярина сидела у огня всю ночь с ношей под накидкой, и со слов Николы записывала первый список сама: кто покупал и сколько брал, свежей или копчёной. Строчки ложились ровно, и к рассвету бумага была исписана с обеих сторон.

С этими