все. На борту только мои проверенные люди. Каждый знает, зачем он здесь.

— А я вам зачем? Почему просто не убили?

Райхенбах усмехнулся. Он остановился в двух шагах от меня.

— Я хочу, чтобы вы видели торжество Германии, господин Мамонтов, — сказал он. — Чтобы стояли в рубке и смотрели, как мы приближаемся к городу, как дирижабль занимает позицию над верфями, как открываются клапаны, и как хлорный газ опускается на Адмиралтейство. Вы проиграли. Ваше расследование, ваша бдительность, ваша храбрость — всё это оказалось бесполезно. После того как дело будет сделано, сбросим вас с высоты. Это будет эффектным финалом. И не пытайтесь геройствовать. У вас нет оружия, а бежать некуда. Вокруг только небо и облака. Летать же вы, насколько я понимаю, не умеете.

Я сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Голова гудела, но мысли прояснялись. Нужно было действовать. Нельзя позволить Райхенбаху добраться до города.

— Идёмте с нами, — приказал Леммель, дёрнув стволом револьвера. — Герр Райхенбах приглашает вас в рубку. Оттуда открывается прекрасный вид.

— Хорошо, — сказал я. — Идёмте.

Мы двинулись по коридору. Я шёл впереди, Леммель — за мной с револьвером, а Райхенбах замыкал процессию, поигрывая моим «Бастионом».

Коридор был узким, металлическим, с множеством труб и проводов на потолке. Слышно было низкое гудение двигателей. В стенах были проделаны небольшие иллюминаторы, и за ними проплывали белые облака. Мы были высоко. Очень высоко.

— Скоро увидим Петербург, — сказал Райхенбах. — Представляете, как это будет выглядеть? Город, раскинувшийся внизу, словно на ладони. А затем — облако смертоносного дыма, опускающееся на него. Драматично, не правда ли?

— Вы чудовище, — ответил я, не оборачиваясь.

— Я всего лишь служу своему отечеству. Как и вы, господин Мамонтов.

Дойдя до конца коридора, мы остановились перед массивной дверью. Леммель обошёл меня, держа на мушке, толкнул её, и она отворилась, открывая проход в просторное помещение.

В рубке находилось несколько человек. Двое стояли у штурвала, ещё двое сидели перед панелями с лампочками и стрелками. Они что-то бормотали на немецком, сверяясь с картами. В углу сидел Гюнтер. Крафт стоял у разложенной на столе карте и водил пальцем по вычерченной на ней линии.

— Герр Мамонтов, — подняв голову, проговорил он. — Живы-здоровы. Великолепно. Я боялся, что удар по голове мог оказаться смертельным. Гюнтер не всегда рассчитывает силу.

— Вижу, вы тоже в этом участвуете.

— Само собой, — улыбнулся главный инженер. — Как же иначе?

— Значит, Мюллера просто сделали козлом отпущения? Мальчиком для битья?

— Мюллер был героем, — ответил Крафт. — Он сам вызвался. Его жертва не была напрасной: вы решили, что диверсант обезврежен. Впрочем, кажется, кое-какие подозрения у вас остались. Что ж, они привели вас сюда.

— Достаточно, — резко сказал Райхенбах. — Скоро мы будем над городом. Господин Мамонтов, подойдите к иллюминатору. Вы должны видеть то, что случится.

Он указал на широкое стекло в носовой части. Я медленно подошёл.

Далеко внизу уже виднелся Петербург. Тысячи людей, которые даже не подозревали о том, какая опасность нависла над ними.

— Красиво, правда? — спросил Райхенбах, становясь рядом со мной. — Мы, немцы, умеем видеть красоту смерти и величие трагедии. Читали Шиллера?

В этот момент дирижабль качнуло. Один из немцев выругался, вцепившись в штурвал.

Вот он, мой шанс!

Я рванул в сторону. Потерявший равновесие Леммель вскинул руку, пытаясь прицелиться, но я уже был рядом. Мой удар пришёлся ему в челюсть. Голова начальника охраны резко дёрнулась, и револьвер, лязгнув, упал на пол.

Райхенбах споткнулся и покатился по накренившейся поверхности.

Леммель зарычал и попытался достать меня левой рукой. Я перехватил её, дёрнул на себя и, используя инерцию качнувшегося дирижабля, бросил немца на переборку. Голова начальника охраны с глухим стуком ударилась о металл, но и теперь он не потерял сознание. Вместо этого выхватил из-за пояса длинный узкий нож.

— Сдохни, свинья! — заорал он по-немецки, бросаясь на меня.

Я пригнулся, уходя в сторону, затем резко выпрямился и встретил его локтем в челюсть. Леммель пошатнулся, но продолжал наседать. Его нож со свистом рассекал воздух.

— Никуда не денешься! — прошипел начальник охраны.

Я отскочил к стене, и в этот момент дирижабль снова накренился. Леммель потерял равновесие на мгновение — всего на мгновение. Этого хватило. Я схватил его руку, резко вывернул и вонзил клинок ему в грудь. Ударил по рукоятке, вгоняя её глубже.

Леммель захрипел, вытаращив глаза. Он попытался что-то сказать, но изо рта хлынула кровь. Его тело обмякло. Оттолкнув его, я повернулся к остальным.

Двое немцев выхватили револьверы. Крафт спрятался за столом. Райхенбах шарил по полу, ища мой «Бастион».

Гюнтер шёл на меня, сжимая нож.

Я прыгнул за выступающую часть переборки. Пули просвистели над головой, впиваясь в металл.

— Окружайте его! — заорал Райхенбах. — Убейте!

Перекатившись по полу, я подхватив револьвер Леммеля. Голова раскалывалась, но выбора у меня не было. Либо пан, либо пропал!

Высунувшись из-за укрытия, я выстрелил раз, другой. Один из немцев рухнул на пол с пулей в груди. Второй упал рядом.

В рубке на несколько секунд повисла тишина, нарушаемая только гулом двигателей.

— Выходите, Мамонтов! — крикнул Райхенбах. — Вы всё равно проиграли! Ничего не изменить. Нас больше, и «Валькирия» идёт своим курсом.

Я выглянул из укрытия. Райхенбах стоял у входа в рубку, его лицо было напряжённым. В руке он всё ещё сжимал мой «Бастион». Гюнтер застыл в трёх метрах от меня, пригнувшись, готовый к броску.

Райхенбах выстрелил. Я пригнулся, и пуля просвистела надо мной.

В следующую секунду Гюнтер перепрыгнул моё убежище. Он приземлился передо мной и тут же выбросил вперёд руку с ножом. Я ударил по ней, отводя оружие в сторону, и выстрелил камердинеру в грудь. Его лицо стало удивлённым. Он открыл рот, а затем повалился на бок.

Высунувшись, я ещё дважды нажал на спусковой крючок. Немцы, стоявшие у штурвалов, с криками и стонами осели на пол.

Райхенбах пальнул в меня, но я уже скрылся из виду. Проверил барабан. Пусто!

Чёрт!

— У вас кончились патроны, господин Мамонтов! — крикнул Райхенбах. — Я умею считать! Выходите!

Я потянулся к эфиру, ощущая, как мир вокруг становится вязким. В ушах раздался тихий мелодичный звон. Палуба покачнулась, но не из-за того, что дирижабль накренился.

Выйдя из укрытия, я увидел, что Райхенбах застыл с моим револьвером в руке. Лицо