как сразу же сползаю по стенке вниз и начинаю рыдать, хватая ртом воздух. Руками лицо закрываю, остановиться не могу, не в силах больше. Как же так?

Слова его вспоминаю: «Ты что, правда подумала, что я ее приведу в дом? Тем более в эту спальню? В нашу с тобой спальню?».

И он сделал это, сделал! Она будет спать там, где я спала, где он обнимал меня и любил. Любил? Да он же с ней был этой ночью.

Лучше бы он к отцу поехал, я смирилась уже с этим, приняла. А вот это, не смогу принять. Слишком внутри все разворотил, расковырял и плюнул, прогнав из комнаты. Как же это все терзает изнутри. Ренааат.

Слышу приближающие шаги, но нет сил встать и остановить рыдание. Дверь открывается, медленно убираю руки от лица, и вижу перед собой ноги в ботинках, не его ноги.

— Что за сопли? — Дамир Анварович.

Поднимаю подавленный взгляд на него. Вижу, что он усмехается. Конечно, давайте, добивайте, что уж там.

— Закончилась твоя эра, да? — спускается на корточки и пальцем поднимает мою голову за подбородок. — Ты больше не жена. Он как женился, так и развелся, без твоего согласия.

— С днем рождения. — говорю сдавленным голосом, глотая слезы. — Это Вам мой подарок, Вы о нем мечтали. — снова усмехается.

— Спасибо, принято. Ты знаешь, где я был? — мотаю головой в знак отрицания. — У твоего отца. — веки еще больше задрожали, они оба режут без ножа словами. — Ты теперь для него мертва. А ты знала, что это Ренат дал мне доказательства?

— Знала. — говорю более тонким голосом, и снова приготовила выражение лица к плачу.

— Я сегодня всем объявлю, что ты мертва. — киваю ему. — Но ты жива, и ты не жена. — уже ничего не вижу из-за слез. Зачем я тогда жива, если никому больше не нужна? — А ты ведь можешь связаться со своим папочкой и все испортить.

Набираюсь храбростью и со всей душевной болью отвечаю:

— Я обещала Ренату… — всхлипываю, вспоминая, как именно я обещала. — Обещала, что никогда не выдам эту ложь и не предам. Будьте уверены, я никогда и ни за что этого не сделаю.

— Почему я должен тебе поверить? — понимаю, что не вижу в его глазах ни злости, ни ненависти, ни ярости. Неужели он и правда успокоился, отомстив моему папе таким способом?

— Вы не обязаны мне верить. — снова ухмылка.

— И что мне теперь делать с тобой сегодня? В подвале будешь сидеть? — в подвале? Зачем в подвале. Смотрю на него вопросительно. — Скоро гости придут, а ты мертва. И как я понял, Ренату нет дела сегодня до тебя. Из-за этого рыдаешь?

— Подвал, так подвал. — и опять, вся та же ухмылка, но не злорадная, а добрая.

— Ладно, вставай. — поднимается сам и протягивает мне руку. Медленно подношу свою и он хватает меня и поднимает.

Он… Он больше не злится на меня? Даже плакать перестала.

— Ты сегодня сидела с Катей… Екатериной Александровной?

— Да, я. — смотрю на него открыв рот и не верю в происходящее.

— Таблетки вовремя давала? — спрашивает подходя к жене.

— Вовремя, да.

— Она хорошо ела сегодня? Кто процедуры делал? — говорит а затем целует свою жену. А я даже слегка улыбнулась, а затем, резко перестала, вспоминая поцелуи, что ранят до глубины души.

— Процедуры Рита делала, а я кормила и регулярно поила. Екатерина Александровна все съедала, она большая молодец. — я говорю, а он подходит к комоду, что-то оттуда достает и наливает в стакан воду.

— Хорошо, хорошо. — подходит ко мне и протягивает стакан. — Успокойся немного, это поможет. — дает мне еще какие-то таблетки. Беру их дрожащими руками и смотрю на него.

— Не бойся, пей, это успокоительные. И помоги мне ей платье надеть. В гардеробной висит, красное.

— Хорошо. — выпиваю таблетки и отдаю стакан. — Сейчас принесу.

Мне это все снится? Он не прогоняет меня, не трогает, не обижает и разрешает с Екатериной Александровной время проводить. Что вдруг случилось? Затишье перед бурей? Или это выражение олицетворяет исключительно Рената?

Иду в гардеробную, нахожу нужное платье. Оно одно, красное, и выхожу. Дамир Анварович стоит у двери и кивает кому-то головой, а затем, кивает в мою сторону. Поворачивается ко мне и смотрит с сожалением.

Мелкая дрожь появляется во всем теле снова. Что опять меня ждет? Что означают, эти его кивки? И кому они были предназначены?

Смотрю, то на дверь, то на Дамира Анваровича, и ничего не понимаю.

— Платье. — говорю дрожащим голосом и смотрю ему в глаза.

— Положи его на кровать, дочка.

Сердце кольнула с невероятной силой. Подумать только, куда уж больше, но снова боль разрастается вместе с разочарованием и глубоким отчаянием. Глаза моментально наполняются новыми слезами.

И это все было ложью, сладкой, манящей, и такой желанной ложью. И я верю и верю каждый раз в нее, обжигаюсь и снова верю.

Не спроста он напоследок был так добр ко мне. Чувствую, сейчас что-то будет, ощущаю неизбежное всеми фибрами тела, души и сознания. Что за таблетки я выпила? Почему слабость ощущаю сильную?

Прошу, только не то же самое, что он сделал со мной в первый раз. Я больше не переживу. Я даже сопротивляться больше не буду.

Иду на ватных ногах к кровать, и не говорю больше ни слова. Только пытаюсь дыханием себя успокоить и мыслями… о нем.

Вспоминаю со слезами на глазах все то прекрасное, что было между нами, все слова сказанные, вся забота подаренная, все минуты, прожитые с ним рядом. Так ярко, так остро все всплывает, что даже запах его ощутила сознанием, его руки почувствовала кожей, его голос услышала в голове. И даже, что-то приятное внизу живота почувствовала, там, где должен был появиться плод нашей безумной связи. Да, бессознательно, я этого очень сильно хотела.

Улыбаюсь и кладу красное платье на кровать, которое так похоже на мое, подаренное им. Слезы капают на него, оставляя мокрые пятна.

Кроваво-красный цвет от слез, который ассоциируется у меня с нашей первой встречей, и с самой последней...

Слышу за спиной приближающие шаги, и не одного человека. И стараюсь только смотреть на мокрые следы от слез на платье, и прислушиваюсь только к своим прекрасным воспоминаниям.

Веки тяжелеют, глаза закрываются сами, тело расслабляется полностью. Меня ловят чьи-то руки, и это не его руки.

Всепоглощающая темнота засасывает меня все дальше от реальности.

Все отключается.

Пустота.

* * *

Боль во всем теле, голова тяжелая.

Холодно.

Почему мне так жестко? Почему не могу пошевелиться?

Пытаюсь