Бетти фыркнула – подобные шуточки никак не вязались у нее с образом брата.

– У тебя один из самых лучших домов во всем Мортмир-парк, – назидательно промолвила она. – Не думаю, что водиться с людьми вроде Сэма Банберри – здравая идея. Он другого поля ягода.

– Ягоды, поля… – с улыбкой отмахнулся Фалькман. – Мы все произрастаем на одном и том же поле, или ты, Бетти, живешь тут уже так долго, что всех позабывала?

– Все забывают, – пожала плечами сестра. – И тебе, Джеймс, стоит кое-кого забыть, это нормально. Может, порой тебе и будет грустно, но раз уж мы попали в этот свет, надо жить по его законам. Если церковь может освежать нашу память – отлично, да будет так. Но ты и сам вскоре поймешь, что по большей части люди и сами горазды забывать. Так даже к лучшему, наверное.

Первых гостей она привечала с плохо скрываемым раздражением, все время твердя, что Фалькман еще не окреп и разговаривать ему трудно. Впрочем, визиты эти взаправду быстро утомляли его и сводились к краткому обмену бессмысленными любезностями. Даже когда Сэм Банберри принес трубку и мешочек табака, сил Фалькмана хватило лишь на нетвердое «спасибо, Сэм», после чего Бетти унесла подарок, не встретив возражений с его стороны.

Только с приходом преподобного Мэтьюса Фалькман собрался с силами. Они говорили около получаса, практически не останавливаясь, а может, и дольше. Священник слушал с живейшим вниманием, время от времени задавая Фалькману вопросы. Беседа явно подняла священнику настроение. Спускаясь вниз по лестнице, он одарил сестру Фалькмана лучезарной улыбкой.

Через три недели Фалькман мог вставать и с грехом пополам стал ходить на первый этаж и осматривать свои покои. Бетти была против и на каждый его нетвердый шаг разражалась тирадой о его слабости, однако Фалькман не слушал сестру. Кое-как волоча ноги, он доплелся до зимнего сада и устало приник к стволу платана. Нервные его пальцы ласкали грубую кору, носом он жадно втягивал дурманящий цветочный флер, к лицу его прилила кровь. Собственный сад вдруг уподобился для Фалькмана давно утраченному раю земному.

Бредя обратно, он споткнулся о выбоину в плитке и с размаху приложился оземь.

– Ты хоть когда-нибудь будешь меня слушаться? – кипятилась Бетти, проводя его по террасе. – Я же сказала – лежи и не двигайся!

Добравшись до своей комнаты, Фалькман выдохнул облегченно, уселся в кресло и стал растирать ушибленные ноги. Боль понемногу отступила.

– Послушай-ка, дорогая сестрица, ослабь хватку! Я жив и в добром здравии.

Слова его не были пустой отговоркой: с того момента Фалькман пошел на поправку. Апатия последних недель слетела с него подобно надоевшей шляпе, сдернутой порывом свежего ветра. Его походка стала легкой и непринужденной, бледность лица уступила здоровому румянцу, и не стало в доме такого уголка, куда он не мог бы добраться самостоятельно.

Спустя месяц Бетти, признав, что Фалькман вернулся к самостоятельной жизни, уехала, и ее место заняла экономка. Освоившись с домом, он стал проявлять больше интереса к миру за его пределами. Он нанял славный автомобиль с шофером и взял за обычай каждый вечер посещать клуб. Вскоре его харизматичная фигура, блистающая безупречной манерой держать себя и роскошной шевелюрой цвета соль-с-перцем, привлекла множество друзей и знакомых. По воскресеньям он ходил в церковь на утреннюю и вечернюю службы, недоумевая, почему среди прихожан так мало молодежи, но вскоре его и самого начало тревожить, что картины, выписываемые литургией, столь слабо соотносятся с его собственными быстро блекнущими воспоминаниями, что потихоньку превращаются в нечто непостижимое, подвластное не уму, но вере.

Прошло несколько лет, и это давящее беспокойство привело его в брокерскую фирму. Там Фалькман стал одним из ее президентов.

Большинство его знакомых тоже стали браться за работу, жертвуя сонным покоем клубных залов и палисадников. Гарольд Колдвелл, один из ближайших друзей Фалькмана, стал заправлять кафедрой истории и антропологии в одном университете, а Сэм Банберри сделался хозяином паба.

В честь первого дня Фалькмана на бирже устроили торжественную церемонию. Сначала мистер Монтефиоре, старший концессионер фирмы, представил персоналу троицу новых сотрудников рангом пониже – всем им вручили золотые часы в знак благодарности за годы грядущей работы. Фалькману же достались серебряный портсигар и громкие аплодисменты всех собравшихся.

Пять следующих лет прошли в рабочем режиме; и чем больше он работал, тем сильнее рос его интерес к жизни и различным ее проявлениям. Фалькман увлеченно играл в гольф, день за днем прибавляя в ловкости и силе, потом ввязался в теннис. Заработанная репутация водила его по собраниям и званым ужинам, знакомила с новыми и новыми людьми, и дороге в церковь он вскоре предпочел дорогу на стадион, где каждое воскресенье проходили скачки. Но – удивительное дело! – и эти радости не задержались с ним надолго: откуда ни возьмись накатила черная тоска, лишенная, на первый взгляд, всяких причин, и захлестнула его, день ото дня становясь все беспросветнее. После работы Фалькман ехал домой и сидел в своей комнате затворником. В клубе его больше не видели. На рабочем месте он все чаще предавался необъяснимой рассеянности – подходил к окну и мог часами стоять у него, глядя, как снуют взад-вперед по дороге автомобили, не понимая, что происходит вокруг.

Заметив эти перемены, мистер Монтефиоре предложил ему отпуск на неопределенный срок.

Неделями Фалькман бездумно слонялся по своему пустому и бестолково-огромному дому. Сэм Банберри из кожи вон лез, настаивая на том, чтобы друг вышел в свет и хоть как-то развеялся, но все его старания шли впустую. Фалькман наглухо занавесил окна, свою обычную одежду сменил на черный костюм с черным галстуком поверх белой рубашки, все время стал проводить в библиотечной зале, потушив свет.

Когда депрессия Фалькмана достигла пределов, он поехал на кладбище за своей женой.

Конгрегация чуть-чуть рассредоточилась, и Фалькман остановился снаружи ризницы, дабы поприветствовать могильщика Бидля и восхититься красотой его трехлетнего сына, беспечного херувимчика, резвящегося среди надгробий. Затем он поехал обратно в Мортмир-парк – в машине, следующей за катафалком; остальная часть кортежа держалась позади него.

– Экая процессия! – одобрительно присвистнула Бетти. – Двадцать наемных машин, да сколько еще личных.

Фалькман поблагодарил ее, его глаза с критической отрешенностью осматривали сестру. За те пятнадцать лет, что он знал ее, она заметно огрубела, ее голос охрип от возлияний, а жесты стали шире. Их всегда разделял незримый мировоззренческий барьер, существование коего Фалькман честно признавал, но в настоящее время ситуация только усугубилась. С тех пор как дела ее мужа пошли в гору, все мысли