Остерман, до этого сидевший неподвижно, вдруг подался вперед. Идея «косвенного подсчета» явно пришлась по вкусу его изворотливому, аналитическому уму.

— Если Ваше Величество изволит дозволить… Люди бегут, вычеркивают себя из ревизских сказок. Идут в раскольничьи скиты, в Сибирь, на Дон. Как их посчитать?

Канцлер выдержал театральную паузу и тихо, почти вкрадчиво произнес:

— Соль.

— Соль? — нахмурился я.

— Именно, мин герр. Человек может уйти в глухую тайгу и надеть звериные шкуры. Он может не платить подать. Но чтобы выжить зимой, чтобы засолить капусту, рыбу или мясо, ему нужна соль. Без нее — цинга и смерть. А соляные промыслы — Строгановские да казенные — наперечет.

Остерман изящным жестом поправил кружевной манжет, но я опередил его.

— Сравниваем объемы проданной соли в губернии с числом податных душ. Там, где по бумагам мор и убыль, а соли закупают столько же или больше — там, и прячутся «мертвые» и «беглые» души.

Да я бы пересмотрел вовсе систему налогообложения. Подушная подать — это путь к обнищаю людей. И не так легко подсчитать. Смертность, особенно детская, огромная. Родился мальчик, покрестили его, записали — и это в лучшем случае — в приходскую книгу, на него назначена выплата. А он помер… Это же какой уровень бюрократии и чиновничьей исполнительности должен быть, чтобы быстро сориентироваться, вычеркнуть его?

— Дозвольте, Ваше Величество! — Бестужев, захваченный азартом этой интеллектуальной охоты, вскочил с места, забыв о субординации. Глаза его горели. — А ежели Демидовы и прочие заводчики на Урале железо утаивают? Как их проверить? Руду они сами копают, леса у них свои.

— И что ты предлагаешь? — я скрестил руки на груди.

— Баржи! — выпалил секретарь. — Урал не Европа, там дорог нет. Всё железо по весне сплавляют по реке Чусовой на коломенках. Баржу строят на одну навигацию! Не считайте пуды чугуна, государь! Посчитайте вырубленный корабельный лес и количество сколоченных барок. В барку больше восьми тысяч пудов не влезет — утонет. Умножим число барок на их водоизмещение — вот вам и реальная выплавка Демидова!

И почему я не сделал такое вот заседание «ревизионной комиссии» ранее? Все надеялся на то, что цифры ко мне придут достоверные? Не пришли. А тут хотя бы какие-то более-менее полноценные данные.

Я подошел к столу, налил из кувшина в кубок простого кваса и поднял его, как бокал с шампанским.

— Завтра же, — тихо, но так, что слова звенели сталью, произнес я, — мы начнем считать заново. Не по лживым бумажкам. По мельницам. По соли. По баржам на реках. Мы вывернем эту Империю наизнанку, господа. И горе тому, у кого дебет не сойдется с кредитом.

Я отпил кваса, обвел тяжелым взглядом свою команду и, чеканя каждое слово, произнес:

— Итак, господа, что мы имеем сейчас. Отбросим парадные реляции. Оставим их для послов. Бестужев, читай итоговую роспись. Сухими цифрами.

Пожалел бы своих финансистов, да чего-то не хочется. Я днем поспал, так что могу ночью работать. Тем паче, что так меньше думаю о Маше. Опустела кровать с ее отъездом. Нужно переждать этот кризис, смириться с ним.

Алексей Петрович, осунувшийся за эту бессонную ночь, подтянул к себе исписанный лист. Голос его дрогнул, но затем зазвучал ровно и сухо — как стук костяшек на счетах.

— По итогам первой ревизии душ, Ваше Величество, в Империи числится около пятнадцати миллионов человек. Из них податного сословия, обязанных платить подушную подать — шесть миллионов четыреста тысяч душ мужеска пола.

— Запомним эту цифру, — кивнул я. — Что в казне?

— Общий доход государства Российского на нынешний год исчислен в восемь с половиной миллионов рублей, — Бестужев сглотнул. — Из коих подушная подать должна дать более половины — четыре миллиона шестьсот тысяч.

— «Должна дать», — эхом, с ледяной язвительностью отозвался Остерман. Он изящно открыл табакерку.

— А ты, канцлер, не сокрушайся… Ты должен сделать так, чтобы «дала», — жестко сказал я, а после обратился к Бестужеву: — дальше давай.

Бестужев опустил глаза в бумаги:

— Недоимки по губерниям составляют от двадцати до сорока долей. Крестьяне мрут с голодухи или бегут целыми деревнями. Подати собирать не с кого. Команды экзекуторов выбивают долги плетьми, продают скот и инвентарь крестьян, после чего те окончательно идут по миру.

— На что идут те деньги, что всё же удается выбить? — Я задал вопрос, ответ на который знал, но хотел, чтобы он прозвучал вслух, как приговор. — Давай по статьям, по коллегиям, сколько кому.

Я знал уже все это, но порой на слух воспринимается лучше, может прийти понимание, отношение к ситуации.

Остерман щелкнул крышкой табакерки. Звук в тишине прозвучал как выстрел.

— Пять миллионов рублей, Ваше Величество. Около шестидесяти долей всех доходов Империи.

— Куда⁈ — Я нарочито повысил голос, хотя прекрасно знал анатомию этого чудовища.

— Армия и флот, государь, — тихо ответил Бестужев. — Двести тысяч регулярного войска. Сто тысяч казаков и иррегулярной конницы, которым так же дать нужно, порой пороха, порой походных. Триста кораблей и галер Балтийского флота. Оставшиеся жалкие крохи идут на содержание двора, дипломатию, чинам начальствующим и не хватает.

— И на развитие ничего не остается, — подвел я итог с успешкой.

Я перевел взгляд на Посошкова. Старик сидел, тяжело опираясь локтями о стол, его глаза блестели от гнева.

— Твое слово, Иван Тихонович. Как экономику видишь?

Посошков тяжело вздохнул, расправляя плечи.

— Худо вижу, государь. Снаружи мы — медведь в стальной броне, всю Европу до икоты напугали. А изнутри… — Он ткнул узловатым пальцем в карту. — Заводы Уральские, Демидовские да казенные, чугун льют исправно. Меди полно. Сукна на солдатские мундиры ткать научились. Паруса свои шьем. Да только какой ценой?

Старик подался вперед, глядя мне прямо в глаза:

— Говорили об том, ваше величество.

— Значит так… в «ведомостях» все по честному изложить. И написать, что нынче государь берется за дела и кожный год будем писать, что изменяется, — сказал я. — Еще кто их чинов повинится в воровстве, то судить не буду, пусть внесет половину от уворованного в казну. Но кто возьмет, да хоть бы и рубль, то забирать стану в десять раз, а самих… до казни.

Я встал. Медленно прошелся вдоль стола, чувствуя колоссальную тяжесть этих цифр.

— Подведем итог. — Мой голос звучал глухо, ударяясь о высокие своды кабинета. — Мы создали империю. Мы прорубили окно в Европу. Но мы построили не государство, а гигантский военный лагерь.

Я остановился у карты и ударил по ней ладонью.

— Наш крестьянин разорен вконец. Он тянет на своем горбу армию, флот, прожорливых