что хотел убедиться — Женьку не спасти, ему уже не помочь. Я открыл один-единственный глаз лишь на долю секунды. Я врал себе, что это — для очистки совести. Врал, что не хочу потом мучиться мыслями о том, что Женьку можно было спасти. Но правда в том, что я просто хотел увидеть. Залитые ресницы с чмоканьем расклеились, кровь тут же устремилась в глаз, но я успел разглядеть. Размыто, не в фокусе, в багровом фильтре собственной крови, но успел. На экране было все — и мясорубка, набитая до отказа человеческим мясом; и гигантские карпы, заживо пожиравшие своих жертв; и хищные телепомехи; и «второй игрок»; и одинокий старик, умиравший от жажды и голода в собственном доме; и раздувшийся труп, истекавший гноем на упаковки с чипсами и газировкой; и жуткий Хома Брут, свисавший с потолка церкви и пучивший свои пустые всевидящие очи; и Сталин, выпускавший себе мозги; и голая Сейлор Мун, оседлавшая семиглавого Зверя — все это было тут. Все то, что осталось за кадром страшных баек, теперь присутствовало здесь, воочию, не только доступное для глаз, но и способное взглянуть на тебя в ответ. Оно вываливалось за пределы экрана, по-паучьи перебирало конечностями, словно пыталось объять весь зал, а бесконечноединое око равнодушно проводило меня взглядом, как рыбак, который отпускает с крючка малька, чтобы дать тому подрасти к следующей рыбалке.

Я перевалился через карниз и мешком грохнулся на бетон, не успев сгруппироваться. В щиколотке хрустнуло; из порванного носка выскочил осколок кости. Я завизжал, как заяц, попавший в капкан. Боль была такая, что хотелось отрезать ногу, к чертовой матери. По штанам растеклось мокрое пятно.

На визг выбежала «швабра», грубо спросила, откуда я взялся. Ответил Серега — мол, лазили за яблоками, друг упал с дерева. «Швабра», матерясь, послала его за неотложкой. Серега разрывался между тем, чтобы подчиниться указанию взрослой, и помочь брату, чей крик еще доносился из разбитого окна.

— Ну, чего застыл? — спросила воспиталка.

Серега сделал выбор и рванул за моими родителями.

Те прибежали, спустя, как мне показалось, вечность. Ругаясь на чем свет стоит, отвезли меня в травмпункт на машине. Серегу взяли с собой, буквально затолкав в салон, невзирая на возражения — он тоже здорово порезался об это чертово окно. В травмпункте ему наложили шесть швов, после чего он сбежал и пешком с другого конца города добрался до «Юности», но кинотеатр уже был пуст. На дверях висел большой навесной замок; ни Женьки, ни «дебилов», ни воспиталок рядом не наблюдалось. Мать Бажановых подняла на уши весь город, но никто ничего не знал. Или делали вид.

Наутро ей позвонили из районного отделения ПНД: оказывается, остаток ночи Женька провел там. Он сипло подвывал — сорвал напрочь голос. Несколько раз бедняга пытался выцарапать себе глаза, и его пришлось связать. Успокоился Женька только через три месяца терапии и седативных препаратов. В обычную школу он вернуться уже не мог — врачи сказали, что когнитивная функция серьезно подавлена — так что Бажанов-младший стал новым учеником «тринашки».

— Такое впечатление, что он пытается уберечь свой мозг от осмысления чего-то… слишком сложного или пугающего, — говорил психиатр.

Общаться с Серегой мне отец запретил. Я сменил школу, потом мы снова переехали в другой район. На все расспросы я с неохотой отвечал, что в кинотеатре «Юность» дьявол через экран пожирает души. Никто не верил, но оно и к лучшему. Вообще, вспоминая ту ночь, я чувствовал гнетущую недосказанность — я не знал настоящей концовки этой истории. Рисовать бросил. Понимал, что никаких умений и техник не хватит, чтобы воспроизвести увиденное краем глаза в «Юности». Делал наброски, скетчи, но мне не удавалось передать взор, пронзивший меня в том кинозале, ведь я побоялся взглянуть в ответ. Глаза моих чудовищ были пусты, как полотно погасшего экрана.

В две тысячи четвертом у меня появилась новая компания. Я начал курить, впервые попробовал алкогольный коктейль, втюрился в чужую девушку и за это мне сломали нос. Так я снова попал в травматологическое отделение Мытищинской ГКБ.

Зайдя там в курилку, я приметил знакомую рыжую шевелюру. Курил Серега «без рук» — те были забинтованы. Рядом стоял участковый и придерживал ему сигарету.

— Там — мясное рагу, — сказал Бажанов, кивнув на свои кисти. — Ожоги третьей степени.

Серега явно не был рад меня видеть, но поделился:

— Я сжег этот херов кинотеатр. Больше никакого кино. Конец «Юности»!

Рассказал он мне и что стало с Женькой:

— Он убил себя. Сидел на уроке и вогнал себе карандаш в глаз. Достал до самого мозга.

— Ты узнал, что они там делали?

— Нет. В тетрадях писали какой-то бред. Каждую неделю Женьку водили в кино, и ему становилось хуже. Думаю, это потому что он родился ну… нормальным. Не дебилом.

Серега даже высказал неожиданно верную мысль, что слабоумие — не результат воздействия, а защитный механизм, позволяющий жить дальше, не осознавая увиденного.

— Он не умел отворачиваться, понимаешь? Смотрел в глаза опасности. Как тогда, с баллоном. Так и в этот раз. Но теперь все. Больше никакого кино, — довольно подытожил Серега, выплюнув бычок. — Конец «Юности».

За поджог кинотеатра Сереге Бажанову дали шесть месяцев колонии для несовершеннолетних, и с тех пор мы больше не виделись.

Недавно вопрос с наследством вновь занес меня в Перловку. Перед встречей с нотариусом я решил пройтись, и ноги сами понесли меня к скверу. Теперь на месте «Юности» чернели ребра недостроенной церкви. Лесополосу очистили, облагородили и превратили в Перловский парк. В центре поставили детскую площадку с горками, окружили скамейками. Парк, похоже, не пользовался популярностью — несмотря на погожий денек, кругом было пусто, только одинокий солевой наркоман судорожно дергался на скамейке и созерцал ему одному доступные видения. Его глаза бешено вращались в орбитах, зрачки бегали из стороны в сторону, грудь тяжело вздымалась. Вспомнился Женькин истошный вой, под сердцем кольнуло. Остаток дня я провел как в тумане — ставил подписи, ходил делать копии, стоял в очереди в банке, но думать мог лишь о том чертовом фильме без названия. Теперь я мог думать только о нем, давно загнанном на задворки памяти и мучающем меня перспективой так никогда и не узнать, чтó я увидел тогда на экране.

Решив вопросы, я зашел перекусить в отстроенный у самой станции ТЦ «Перловский». Взял кофе и пирожок, сел за столик на фудкорте. Мое внимание привлекла невероятно тучная уборщица, собиравшая мусор со столиков. Толстые очки, полоска свернувшейся крови под носом, валики жира