— Ты слышал, что устроили девчонки? — тихо спросила она, когда я остановился в шаге от нее. — Райан, группа поддержки тоже объявила бойкот. Весь университет стоит на ушах.

— Слышал, — я притянул её к себе за талию, игнорируя то, что мимо нас по коридору могли пройти другие преподаватели. Сейчас мне было абсолютно плевать на приличия. — Ты перевернула эту академию вверх дном, Новак. Девчонки правы: ты сделала из нас команду. Из всех нас.

Ева положила ладони мне на грудь, заглядывая прямо в душу своими карими, теплыми глазами.

— Я просто защищала то, что мне дорого. Вас. Нашу работу. Тебя.

— Завтра в девять утра мы идем к Харрис, — я наклонился и коротко поцеловал её в губы, чувствуя, как она расслабляется в моих руках. — Нас вызывают на подписание контракта. Без условий. Без проверок. Совет сдался, маленькая моя. Отец заблокировал любые транши до прояснения ситуации, а без хоккейной сборной и черлидерш академия превратится в унылое болото. Мы выиграли этот раунд.

Ева слабо улыбнулась, прижимаясь щекой к моей куртке. Я чувствовал, как уходит её внутреннее напряжение, сменяясь чистым, звенящим облегчением.

Ночь перед финальным подписанием мы снова провели в моей комнате. Но на этот раз в нашей близости не было той дикой, хищной ярости, которая сжигала нас после матча. Это было совершенно другое — тягучее, неторопливое и пьянящее чувство обладания.

В полумраке комнаты, под тихий шелест зимней вьюги за окном, я изучал каждый сантиметр её шелковой кожи. Мои губы медленно спускались от её ключиц к подрагивающему плоскому животу, заставляя Еву тихо, прерывисто стонать, выгибаясь навстречу моим рукам. Больше не было страха. Она доверяла мне полностью, раскрываясь навстречу каждому движению, ловя мой взгляд в неверном свете уличного фонаря.

Я входил в неё медленно, глубоко, доводя нас обоих до грани безумия. Ева впивалась ногтями в мои плечи, шептала мое имя, сходя со ума от той лавины нежности, которой я её накрывал. Мы двигались в одном ритме, дышали одним воздухом, окончательно сгорая в этом огне.

Когда под утро она заснула, уткнувшись носом в мою ключицу, я долго лежал, перебирая её золотистые пряди. Завтра мы зайдем в кабинет декана как победители. Но свою главную, самую важную награду в этой жизни я уже держал в руках, крепко прижимая к своему сердцу.

Ева

Девять часов утра. Зимнее солнце едва пробивалось сквозь серые тучи, но в коридорах административного корпуса было непривычно людно. Студенты, преподаватели и даже уборщики — казалось, весь «Сент-Джуд» замер в ожидании исхода нашей битвы с попечительским советом.

Райан держал меня за руку, и его ладонь была абсолютно спокойной. Он уверенно толкнул тяжелую дубовую дверь кабинета декана.

Миссис Харрис сидела за столом, но от её вчерашнего высокомерия и стальной уверенности не осталось и следа. Перед ней стояла чашка нетронутого кофе, а на лице залегли глубокие тени от бессонной ночи. Возле окна, повернувшись к нам спиной, стоял один из главных представителей попечительского совета, нервно постукивая дорогими часами по подоконнику. Было очевидно: под натиском совета, угроз мистера Гринвуда-старшего заблокировать финансирование и тотального бойкота спортсменов декан оказалась полностью сломлена.

— Проходите, — негромко, почти бесцветно произнесла миссис Харрис, даже не взглянув на нас. Она дождалась, пока мы сядем, и медленно придвинула ко мне папку из плотного картона. — Ваш контракт, мисс Новак. На следующий учебный год. С полным финансированием всех ваших ледовых и хореографических проектов. Попечительский совет единогласно утвердил его тридцать минут назад. Без дополнительных проверок и условий.

Я перевела взгляд на Райана. На его губах заиграла едва заметная, хищная ухмылка победителя. Совет сдался. Мы победили.

Я взяла ручку и уверенным движением поставила свою подпись на официальном бланке академии. Словно тяжелый камень, который я тащила в гору все эти месяцы, наконец скатился с моих плеч. Мое будущее здесь было защищено. Наша победа была закреплена на бумаге.

Миссис Харрис тяжело вздохнула, забрала свой экземпляр контракта и аккуратно убрала его в ящик стола. Затем она сняла очки, откинулась на спинку кресла и впервые за всё утро посмотрела нам прямо в глаза — уже не как строгий начальник, а как уставшая женщина, попавшая под перекрестный огонь.

— Я закрываю глаза на ваши отношения, — медленно, чеканя каждое слово, произнесла декан. — Раз уж попечительский совет считает, что победы на льду важнее строгой университетской дисциплины, я не стану вмешиваться в вашу личную жизнь. Мистер Гринвуд, ваши аргументы… оказались более чем убедительными для инвесторов.

Она сделала паузу, и её взгляд стал непривычно серьезным, почти умоляющим.

— Но я прошу вас только об одном, — тихо добавила миссис Харрис, переводя взор с меня на Райана. — Если вы будете ссориться, бурно выяснять отношения или, не дай бог, решите расстаться… чтобы это абсолютно никак не отражалось на хоккеистах и черлидершах. Я не хочу видеть личные драмы на тренировках. Не смейте больше ставить академию под удар. «Сент-Джуд» не переживет еще одного такого бойкота.

В кабинете повисла звенящая тишина. Требование декана было более чем справедливым, и я прекрасно понимала её мотивы. Наш бунт едва не разрушил всю спортивную структуру университета за какие-то сутки.

— Этого не произойдет, миссис Харрис, — ответила я прежде, чем Райан успел вставить свое веское слово. Мой голос звучал твердо и спокойно. — Моя работа и мои чувства к Райану никогда не станут угрозой для команды. Вчера они доказали, что мы — единое целое. И я сделаю всё, чтобы это целое только крепло.

Декан едва заметно кивнула, удовлетворенная моим ответом. В её глазах мелькнуло что-то похожее на слабое уважение.

Райан плавно поднялся со своего места, увлекая меня за собой. Он слегка склонил голову в знак вежливого прощания, хотя в его штормовых глазах всё еще горело торжество.

— Хорошего дня, миссис Харрис, — спокойно произнес он. — Команда сегодня же вернется к тренировкам. Форма будет на парнях уже через час.

Когда мы вышли из кабинета и за нами закрылась тяжелая дверь, я наконец-то смогла рассмеяться. Напряжение, сковывавшее меня последние дни, окончательно испарилось. Райан мгновенно прижал меня к стене коридора, прямо под изумленными взглядами проходящих мимо первокурсников, и глубоко, победно поцеловал меня в губы. Мы отвоевали свое право быть вместе.

Час спустя ледовая арена «Сент-Джуда» снова ожила. Гул трибун стих, но лед звенел от ударов клюшек и свиста коньков. Двадцать темно-синих джерси снова были на парнях — они раскатывались по площадке,