бы он прожил чуть дольше, то сколько бы прекрасных творений он смог подарить этому миру.

– Ну, во-первых, не над каждой душой в подлунном мире Я или мои собратья имеют власть. У каждого человека в этом мире отведен свой срок, который я не в состоянии изменить. Очень редко я иду на сговор с Епархией Света, чтобы удлинить или укоротить срок пребывания в мире Яви. История мастера она ведь не о творчестве, она о любви. Его главная задача была полюбить так, чтобы сотворить шедевр. Любовь всегда важнее творчества.

– Но, как же…

– А вот так! И не я это придумал, Махнев. А творить твой мастер будет и в иных мирах.

– Как же всё это странно.

– Это не странно. Это божественно. Вот и весь сказ. А статую я, конечно же, забрал себе. В епархии Света их итак хватает. Там всё земное не боль-то в чести. Зачем им образ той, кто проклята и всеми забыта? Зачем им образ той, кто вечно скорбит на могиле?

– Да уж…

– Ладно, Махнев. В общем, я рад тому, как прошел и этот наш урок. Тем паче, что в отличие от Египта, ты в нём вовсе не пострадал. Зато почерпнул много полезного. Засим мы с тобою простимся. Наведи в спальне порядок. А новую кровать я тебе пришлю. Отоспись, как следует. Скоро я вновь верну тебя к лабораторным занятиям.

– Опять кадавров замешивать? – поморщился Владимир.

– Чтобы кадавры в твоих ретортах не росли, аки плесень в старой кадке, придется тебе, Махнев, немного и попотеть. Arrivederci, amico mio[16].

– До свидания, патрон, – задумчиво отозвался Владимир.

На мгновение Виктор задержался у порога.

– Я вижу, что у тебя остались ко мне какие-то вопросы?

– Да, но они касаются иного, – Владимир запнулся.

– Ну, говори же…

– Скажите, зачем вы всё-таки сожгли мою баню?

– Ах, ты так и не забыл об этом? Я полагал, что сон и новые путешествия выветрят из тебя остатки прежней ностальгии.

– Но, вы же понимаете, что мои воспоминания – это не просто ностальгия. Это моя любовь…

– Молчи. Я не желаю это обсуждать… По крайней мере, ныне. Я и сам отвлекся от грустных мыслей лишь на Вакханалии. А потому, не станем ворошить прошлое…

– Увы, но для меня это не прошлое, а скорее настоящее, – тревожно глядя в глаза демону, настырно повторил Владимир.

– Наведи порядок в спальне и катись спать. Я всё сказал…

* * *

Обломки статуи Владимир постепенно стаскал на задний двор. Эти действия вызывали в нем большую грусть. Ему было безумно жаль свою несостоявшуюся флорентийскую любовницу. Пару раз его сердце сжималось от боли, когда он разгребал куски расколотого мрамора. Пока он выходил на улицу и подметал пол в своей спальне, он сам не заметил, как сломанная кровать вновь стала целой. У новенькой кровати появился более мягкий и упругий, полосатый матрас и витая деревянная спинка.

«Ну, наконец-то, я смогу как следует выспаться», – с наслаждением думал он.

Пару раз он прошел мимо своего комодного зеркала, с опаской поглядывая в его сторону. Наконец, он не выдержал и, подойдя вплотную к своему домашнему шуту, произнес:

– У меня нет времени. Исполняй свои фиглярские мизансцены, а я посмотрю. Может и похвалю.

Плутовское зеркало не заставило себя долго ждать. Оно дрогнуло. По блестящей поверхности пробежала затейливая и тонкая волна, замигали красноватые огни, и в серебристом овале появилась мужская античная скульптура. Это была точная копия нашего героя. Скульптура изображала Владимира в обнаженном виде, стоящего в академической позе, с кадуцеем в руках.

– Вон оно что! – хмыкнул Владимир. – Значит, всё так вот банально. Что же это вы, батенька? На большее не хватило фантазии?

Изображение смущенно дрогнуло, а после по гладкому телу скульптуры пошли мелкие трещины. Владимир услышал характерный звук, издаваемый расколотым мрамором. Не прошло и двух минут, как скульптура с грохотом разрушилась, опав на пол неровными кусками.

– Ну и это я тоже мог предвидеть, – хмыкнул наш герой. – Хорошо, что все эти пакости происходят лишь в твоем Зазеркалье, и мне не нужно убирать эти осколки. А то я уже порядком утомился и давно хочу спать.

Владимир сладко зевнул.

Ему показалось, что зеркало в ответ вздохнуло и мысленно развело руками. Да-да, если бы у его домашнего шута были руки, то он бы ими обескуражено развел по сторонам – дескать, чем богаты, тем и рады.

– Ну, раз других сюжетов у вас нынче не предусмотрено, то пошел я тогда баеньки.

Владимир разделся и с наслаждением нырнул в прохладную свежесть простыней. Как только его голова коснулась подушки, сон тут же смежил усталые веки. И Владимиру вновь показалось, что он куда-то полетел.

«Неужто я снова лечу? – думал он. – Но куда?»

И не успел он об этом подумать, как его лицо оживили знакомые струи ветра, напоенного ароматами Тосканы. В воздухе запахло кипарисами, платанами и луговыми травами. Он летел в звездном ночном небе, а прямо под ним куполами черепичных терракотовых крыш простиралась вечная как мир Флоренция. Шоколадной шапочкой мелькнул собор Санта-Мария-дель-Фьоре. Ночной ветер нёс его по направлению к тому месту, где он видел руины виллы скульптора Конте.

Внезапно его полет замедлился. Ему чудилось, что чья-то невидимая рука мягко управляет его курсом. Владимир сам не заметил, как оказался чуть в стороне от усадьбы, над небольшим холмом. И тут он вспомнил. Он вновь очутился рядом с церковью святого Луки, там, где в тени старых платанов и пиний, находилась могила мастера.

Лунный свет серебрил узкую тропинку, петляющую меж серых камней. Эта тропинка вела на холм. Листья спящих деревьев едва трепетали от порывов ночного ветра. А вверх по тропинке летело светлое облачко. Когда Владимир присмотрелся, то понял, что это было вовсе не облачко – это были волнистые локоны Лучианы. Блики лунного света играли в её волосах, наполняя их таинственным серебряным сиянием. На плечи Лучианы был накинут лёгкий плащ. Вся ее стремительная фигурка была осенена каким-то божественным и тонким светом. Настойчивая флорентийка вновь взлетала на вершину холма.

«Она опять всю ночь просидит возле его молчаливой могилы», – с тоской подумал Владимир.

Но, к счастью, он ошибался. Только сейчас он заметил на холме высокую и статную мужскую фигуру, окутанную клубами ночного тумана. Он с легкостью узнал в ней мастера Джулиано Конте. Прежнего, молодого мастера Конте. Он стоял на самой вершине и с нежной улыбкой смотрел на свою возлюбленную. Он протягивал к ней руки. А прямо над ними текла