еще щенок, и Хозяйка все время берет меня на руки, от ее запаха мне становится так невыразимо хорошо, я лижу ей нос, рот и щеки, мне хочется, чтобы так продолжалось вечно. Она относит меня в лежанку, а я возвращаюсь обратно к ней и трусь о ее ноги, и тогда она снова берет меня на руки, и у нее руках я засыпаю.

Как-то летом Хозяйка оставила открытой дверь на балкон. В гостиную ворвался теплый воздух, шум набережной и песни с проплывающих по Москве-реке теплоходов. Я вышла и стала обнюхивать балконные перила. От них пахло краской и уличной пылью. Там меня поймал Хозяин, схватил и поднял на руки.

– Дурочка, – сказал он, посмотрел вниз и поежился. – Свалишься еще. Пойдем, Беатриче, не люблю я высоту. И холод тоже не люблю, – добавил зачем-то.

И этот сон мне тоже часто снится, моя любимая часть: мы идем с Хозяйкой по зимнему пляжу в Хэмптонс, на Лонг-Айленде, они с Хозяином часто летали в Нью-Йорк – у них там Дочка сначала училась, потом работала, и как-то раз взяли меня. Хозяин с Дочкой идут где-то в отдалении, но я их не вижу, а вижу лишь одну Хозяйку. На пляже никого нет, Хозяйка снимает с меня ошейник, я бегаю, лаю, прыгаю ей на руки, а она смеется и кричит: «Гуляй, Беа, гуляй!» И я бегу собачьей иноходью, звонко лая, к кромке пляжа, туда, где на низкий берег накатываются свинцовые зимние волны и распугиваю сидящих на одиноком бревне чаек. В ясном, словно слюдяном небе клонится к закату красное солнце, холодный прозрачный воздух щекочет мне ноздри и усики, я снова подбегаю к Хозяйке, прыгаю к ней на руки, виляю хвостиком, она меня прижимает к себе и целует: «Беа, ты лапочка моя!». Я думаю, так бы и прожить всю жизнь, только я и Хозяйка на пустынном пляже, где никого, кроме нас, нет и не будет.

Просыпаюсь оттого, что через клетку меня рассматривает черная дворняга, смесь лабрадора с шарпеем, что ли? Притиснулась пастью поближе, а оттуда так отвратительно пахнет. Я ее облаяла, та тоже ответила, потом отступила, но сон оказался перебит на самом моем любимом месте. «Чтоб ты сдохла», – подумала я, а потом подумала, что вместе мы сдохнем, наверное. Я сворачиваюсь калачиком и пробую снова заснуть, но сон не снится, а в полудреме продолжают всплывать воспоминания.

Тогда-то, на обратном пути, со мной впервые и случилось это. В аэропорту Нью-Йорка было много людей, и рядом постоянно гавкали собаки, Хозяйка отошла куда-то, а Хозяин нас регистрировал на рейс. Мою сумку взяла померять черная женщина, и мне стало так страшно, мне показалось, Хозяйка больше никогда не вернется, глаза застлало черным, острая боль ножом раскроила голову, и показалось, что сумка сжимается и вот-вот зажмет меня. Я даже не загавкала, завыла на весь аэропорт, черная женщина в ужасе отшатнулась, Хозяин вытащил меня из сумки, взял на руки, а я продолжала выть, на клыках пенилась белая пена и все начали кричать «This dog is mad![101]». Прибежала Хозяйка, взяла меня на руки и боль утихла, а черная пелена перед глазами сделалась серой. Нас долго не хотели сажать на самолет, потом я притихла и нас посадили, но в бизнес-классе тоже все полезли: «Ой, какая хорошая собачка, а можно погладить?». Я вначале терпела, но над Гренландией мне снова стало плохо от постоянного шума и присутствия Хозяйки я не чувствовала, и я снова завыла и так выла, рычала и гавкала, пока мы не приземлились в Москве. Боль была такая острая, мне два дня потом есть не хотелось, я только воду пила иногда, а Хозяйка брала меня на руки и укачивала, как ребенка, и тогда я немного успокаивалась.

Меня отвели к ветеринару. «Совершенно здоровая собачка, – сказала молодая, с румяными щеками тетка в белом халате. – А какая шерсть, чемпионка растет!» Тут я зарычала и рванулась ее цапнуть, но она вовремя отдернула руку. Они о чем-то долго говорили с Хозяйкой, а потом дома Хозяйка сидела пред компьютером, а вечером сказала Хозяину: «У нашей лапочки подозрение на биполярное расстройство, усугубляемое синдромом разлуки. Separation anxiety disorder[102] на английском. Есть, оказывается, такое заболевание, особенно у этой породы. Это может быть опасно, собаки считают, что их оставили, и у них развивается что-то вроде психического расстройства, проявляющееся во внезапной и необузданной агрессии. Ее одну оставлять нельзя».

– Весело… – раздумывая, произнёс Хозяин. – И что же теперь делать?

– Да ничего, – сказала Хозяйка. – Она нас очень любит, мы ее очень любим, так и будем жить. Как хорошо, что она попала к нам! Представляешь, с ее синдромом она бы попала к плохим людям?

– Тебя она очень любит, – буркнул Хозяин, и мне захотелось его куснуть.

С тех пор мы так и жили, Хозяйка брала меня повсюду: в магазин, к косметологу, в кафе с подругами встретиться. Не брала только в театр, она очень любила ходить в Большой театр, и тогда со мной сидел Хозяин, я к нему привыкла и спала, ну а если выла, то только изредка, когда без Хозяйки было совсем невмоготу. Хозяйка возвращалась, брала меня на руки, целовала в нос и напевала арии из опер.

«Бери ее в Большой, – сказал как-то Хозяин. – Представляешь, что будет, если все туда с собаками придут?» Они долго смеялись, а потом Хозяин придумал стихи:

Собралась как-то Беатриче

В театр одеться поприличней.

Пойду в Большой с Хозяйкой я,

Там будут все мои друзья.

Там будут сенбернары

Смотреть на мир упрямо,

Еще там будут хаски

Лить слезы из-за сказки.

Я буду хлопать и скакать,

На всех бросаться и рычать.

И смеялся своим деревянным смехом, а мне было неприятно, я на него лаяла и рычала. Так шла жизнь. Хозяин с Хозяйкой жили уединённо, ни с кем, кроме как с Дочкой по видеосвязи, и не общаясь. Мне кажется, им просто хватало друг друга, и теперь я думаю, что Хозяин очень любил Хозяйку и она его тоже. За то долгое время, что они были вместе, они превратились в особенно цельное существо, которое не могло существовать по отдельности. Я подозреваю, что, когда Хозяйка уходила, Хозяин тосковал почти так же, как я, разве что не выл, в отличие от меня.

Как-то в конце бесснежной зимы, я даже толком не смогла порезвиться и побегать по снежку в любимом скверике, так он быстро растаял, Хозяин стал приходить