на плечах, ведь после сказанного ты в праве распоряжаться мной, как тебе угодно. Однако так было всегда, и ты это знаешь. – На руку Дороти, что он вновь прижал к своему лицу, упала слеза.

– Дэниел, скажи мне правду, какой бы она ни была. Ты знаешь, что я ее увижу однажды. Но это может произойти спустя годы. Друг мой, ты можешь быть со мной честен, как и тогда, ребенком, когда ты выкрал из нашего дома яшму и смолчал.

– Ты знала? – Дэниел поднял взгляд и раскрыл рот.

– Я знаю все, – ответила Дороти, попытавшись улыбнуться и сдерживая нетерпение. – Просто иногда сложно понять, что значат мои сны. Этот я поняла сразу.

Дэниел попытался улыбнуться в ответ, но вышла лишь кривая усмешка. Он отнял руку и, еще раз склонившись, рассказал всю правду.

Дороти неотрывно следила за тем, чтобы мужчина, которому предстоит возвыситься и стать главной защитой Долины, не солгал. Она кивнула, когда рассказ был закончен. А вечером плачущего младенца, который родился несколько часов назад, уже вносили в Дворец Совершенства.

Столетний, чье имя по заветам клана Эндов передавалось по наследству, спал, когда в дверь постучали. Привычная боль отозвалась в левом виске, и он повернул голову в сторону небольшой полки, на которой все еще лежала курительная трубка. Прислуга за ночь вычистила остатки табака, а лекарь подготовил на день новую порцию, которой, как всегда, будет мало.

– Столетний, Дэниел вернулся, – поклонившись ниже, чем следовало, произнес слуга-евнух, который был приставлен к Оракулу с момента ее прозрения.

Столетний щелкнул пальцами, и вот ему уже помогли подняться. Шелковый халат, расшитый золотыми нитями с ярким огненным фениксом на спине, волнами ниспадал до пола.

– Сколько я спал?

– Почти день, – молвил слуга.

– Альбард, ты же знаешь, что таково Послание, и я его придерживаюсь?

– Да, повелитель.

Столетний всмотрелся в лицо слуги. Мясистое, крупное и глуповатое, оно словно было вылеплено из глины и принимало ровно то выражение, которое надеялся увидеть собеседник. Но Столетний, хоть и не был видящим, знал, что эта часть Послания была противна ему. Однако ничего не поделаешь – такова цена мира в Долине. В его Долине, рожать сыновей имела право только женщина из клана Эндов. У Столетнего не было сыновей, лишь две дочери: глупые и жадные. Сразу после рождения он отселил их в отдельный дворец. Как ни пытался он зачать сына с женщинами из Эндов, рождались дочери. И почти каждая третья умирала, хиленькая и слабенькая. Но настал этот день, и у Столетнего появился сын. Но этот ребенок – выродок – не имел права появляться на свет. Оракул должна была пресечь эту жизнь. Оракул не из клана Эндов, она дитя Джан. А Смешанные семьи и дети – это мерзость. Вспоминая пророчество, Столетний поежился и подошел к постаменту, оглядев свои доспехи, коснулся рукой холодной стали меча.

– Как думаешь, это обязательно делать своей рукой? – спросил он, зная, что Альбард не ответит. – Конечно, обязательно, – ответил он сам себе и, встав на колено, вознес меч отца к небу. Со стороны можно было подумать, что император молится, но это не так. Молиться было некому. Император сам стал телесным воплощением Бога, и молиться он мог, только обращаясь к самому себе.

– Что ж, пойдем, мой верный друг. – Столетний всегда так называл Альбарда, когда был в хорошем настроении.

– Повелитель? – Альбард посмотрел на императора и скользнул взглядом по его великолепному халату.

– Ах, это? – Столетний издал смех, который, как волна, покрыл его лицо вековыми морщинами. – Ерунда, думаю, мне простят мое облачение, коль и казнить я буду неназванное существо.

Босые ноги Столетнего с громкими шлепками касались янтарного пола. Феникс на спине, казалось, парил и злобно оглядывал всех, кто шел позади правителя.

Главный зал находился за тремя поворотами извилистых и длинных коридоров. Солнце освещало зал, вливаясь потоками сквозь цельные колонны мрамора.

– Повелитель! – Дэниел приклонил колени и опустил голову.

– Ну, где этот ребенок? – голос Столетнего, несмотря на внешнее спокойствие и улыбку, взлетел вверх.

– Он здесь. – Дэниел поднял голову и велел женщине, чью голову скрывала черная вдовья накидка, подойти. Та склонила колени и подняла сверток в руках.

Столетнему открылся вид на крохотного младенца, красно-коричневого, сморщенного, но все равно прекрасного.

– Открой ему глаза! – произнес он.

– Но повелитель, так он запомнит ваше лицо, – сказала женщина.

– Заткнись, эти бредни мне неинтересны. Дух его не придет мстить великому потомку Эндов, потомку Богов. Мне не страшна месть. Когда же эти басни прекратят рассказывать в ваших низших провинциях?

Женщина покорно склонила голову и попросила прощения. Она повернула младенца и, легко коснувшись рукой, раскрыла ему веки. Сначала ребенок не понял, что происходит, но, как только солнце засветило ему в глаза, сощурился и закричал. Небесно-голубые глаза налились кровью, и из них потекла вода.

– Очень хорошо, это ее глаза, очень хорошо, – молвил Столетний и вызволил меч из ножен. Заняв стойку, он замахнулся и одним ударом рассек воздух. Крик младенца оборвался, на пол упало что-то маленькое и круглое, а следом раздался крик женщины, которая продолжала держать в руках полегчавший сверток.

– Дэниел. – Столетний взглядом показал на женщину и вздернул бровь.

Дэниел поднялся и вторым свистящим движением замахнулся.

Перед лицом женщины промелькнуло детство ее дочери. Как она, узнав о даре Дороти, сама, собственной рукой написала Столетнему, что Оракул пробудилась у нее в доме. Она знала легенду, что, когда умирает Оракул, ее дар перерождается в другой девушке. Но Дороти была так мала. Мать вспомнила, как дочь впервые произнесла те страшные слова:

«А почему Столетний обманывает нас?»

Мать ударила дочь и отвернулась от нее. Но сейчас платила за свой грех. И платила жизнью.

– Вот и все, а я думал, что это сложнее, – произнес Столетний и улыбнулся. Накидка обнажила лицо женщины, и Дэниел отвел взгляд от безжизненного тела матери Дороти. Он смотрел на сверток, который, по Пророчеству первого Оракула, должен был стать главным врагом Долины. Тот, кому предстояло убить Столетнего, умер, так и не получив имени.

Глава двадцать вторая. Тин

Провинция Тэнси. Два месяца спустя после первых обысков

Лето подходило к концу, и Тин с Туром проводили любую свободную минуту рядом с Той. Лекарь больше не приходил. Он велел им держаться и быть готовыми.

Тур, несмотря на то что много времени проводил дома, избегал прямых разговоров с Тин. Их дни походили друг на друга, как две капли воды. Их семья старалась подстроиться, жить как обычно, словно ничего не случилось.