— Пошли быстрее, пока тут еще все лайтово.

Я говорю это все, периодически посматривая по сторонам, потому что есть ощущение опасности.

Оно не отпускало все то время, что я здесь, усилилось, когда Конюховского увидела, да так и осталось сидеть внутри.

Люба матерится, тихо, но прочувствованно, тоже оглядывается.

— Так, давай я тебя выведу, — говорит она, — пошли.

— Как это: выведу? — поворачиваюсь я к ней в удивлении, — вместе уйдем. Люба!

— Я останусь, — отвечает она спокойно.

— Ты… — мне на мгновение кажется, что она не поняла меня, а потом доходит: она не в курсе еще ничего! Она думает, что это — обычная вечеринка! — Люба, ты не поняла еще, что тут происходит?

— Все я поняла, — с досадой отвечает она, — все нормально.

— Нормально? — повторяю я за ней глупо, — то есть… Ты согласна?

— А почему нет? — на ее лице появляется циничная улыбка, сразу делающая ее старше лет на десять, не меньше! — Это нормально. Как еще пробиваться?

— Люба…

— Это ты, чистюля, не захотела. А я хочу, поняла? Так что пошли, я тебя выведу, в машину посажу, и вали отсюда, поняла?

Последние слова она буквально рычит мне в лицо.

Берет за руку и тащит в сторону, на выход через коридор для обслуги.

И я иду, покорно переставляю ноги, в остром шоке от услышанного. И от того, насколько я, все же, непроходимая благостная дура.

Спасать решила…

Люба — не Вася. Ее, похоже, спасать не нужно, у нее все отлично. Она из породы зверей, готовых горло перегрызть кому угодно за свой кусок.

А у меня — вечно розовые пони, блюющие радугой, в голове…

Как я до своих лет дожила, блаженная такая?

— Блядь… — матерится Люба, резко сворачивая на половине пути куда-то в сторону, — рот закрой и делай вид, что ты — дура. Хотя, тебе не надо ничего делать. И без того дура конченая.

Я едва ли слышу ее, погруженная в свое отчаяние. Вокруг все вертится, кто-то громко смеется, кто-то поет, звенят бокалы, слышатся пьяные разгульные голоса. Тусовочка набирает обороты.

Я словно в аду.

Прихожу в себя, когда вижу главного дьявола.

Конюховский стоит на нашем с Любой пути, усмехается довольно:

— Далеко собрались, девочки?

— Да ей плохо, — тоненьким нежным голоском отвечает ему Люба, и столько в нем заботы и наивности, что я разворачиваюсь и неверяще смотрю в ее лицо, поглупевшее и помолодевшее опять до невозможности. Глазки блестят, губки жалобно кривятся, ручки трогательно сжимаются, — я ее сейчас на воздух выведу и вернусь.

Конюховский смотрит на меня, и в глазах его — удовлетворение.

— Не надо ее на улицу, сейчас приведем в чувство. Хорошо, что ты приехала, Ирочка.

— Ты ее знаешь? — удивленно восклицает Люба. Тоже очень искренне. Если бы я не слышала ее только что, то ни за что бы не подумала, что это все — игра.

— Блядь, ну до чего же ты тупая дура, — вздыхает Конюховский, чуть закатывая глаза, — я же тебе ее показывал…

— Ой… Да? — хлопает Люба цветными ресничками, — но она же не похожа! Она вообще… Старая!

— Ебануться… — бормочет про себя Конюховский, — не поймешь, что лучше… Но ладно, пошли.

— Куда? — прихожу я в себя, резко дергаю ладонь из пальчиков Любы, пытаюсь отойти в сторону, — я никуда с тобой не пойду!

— Ой, блядь, да куда ты денешься? — снова закатывает глаза Конюховский, — твоего папика тут нет и не будет, а ты, овца, зря пришла.

Он подхватывает меня за локоть и тащит к выходу в приват-комнаты.

— Милый, но зачем она тебе? — плаксиво стонет позади нас Люба, — а как же я?

— Заткнись, — рычит Конюховский, — и за мной. А ты… — тут он встряхивает меня, все это время молчаливо сопротивляющуюся, — не дергайся. Тут камер нет, никому до тебя, дуры, дела нет, поняла?

— Это же тебе не пройдет просто так, урод, — я стараюсь быть адекватной, хотя близость этой твари меня сводит с ума. Мне плохо до головокружения. — Демид тебя похоронит!

— Если найдет, — смеется Конюховский, и я еще больше пугаюсь безумию, явно слышимому в его голосе, — знаешь, овца ты педальная, твой ебарь слишком активный. И я решил чуть-чуть пожить в другом месте. Сегодня — последняя гастроль.

— Котик, а я? — Люба спешит за нами, выходит в коридор следом, — а я как же? Ты обещал клип!

— Блядь, ебанашка на мою голову! Заткнись, я сказал! Сейчас сдам вас клиенту, с ним про клип говори! Ему две азиаточки зайдут даже больше, чем одна… Ай, сука!

Я успеваю его долбануть каблуком по ступне, но Конюховский, вместо того, чтоб остановиться, только рычит злобно, отвешивает мне жесткую пощечину, от которой все в голове звенит, и тянет дальше под причитания Любы.

Она пищит что-то, но не отстает.

А я, дезориентированная, только и могу, что пятками тормозить по скользкому паркету. Туфли уже потеряла, в голове — гул.

И не верится, что это со мной! Не верится!

Конюховский затаскивает меня в комнату, швыряет на диван.

Больно бьюсь скулой о подлокотник, добавляя себе звона в голову.

— Я не понял… — еще один голос, мужской, слышится, как сквозь вату, — это че такое?

— Это — бонус, Ахмед, — отвечает Конюховский, — ты хотел одну азиаточку, а я тебе сразу двоих дарю. Забирай.

— Двоих? Это интересно…

— Котик, но как же так…

— Рот закрой. И делай то, что скажет этот человек.

— Но…

Пытаюсь сесть, но руки разъезжаются. Похоже, я сильней ударилась, чем думала…

Подбородок перехватывают жесткие пальцы. Фиксируют, заставляя поднять голову выше. Моргаю, не в силах сфокусироваться.

Понимаю только, что мужчина передо мной, восточный какой-то.

Смотрит, ощупывает пальцами горло… Словно сжать хочет.

На заднем плане неразборчиво ругаются Люба и Конюховский.

— Хороший подгон, — говорит, наконец, мужчина. — Ты свободен. Коридор тебе открыт до утра.

— А бабки? Да отвали ты, овца!

Конюховский, похоже, толкает Любу на тот же диван, ко мне.

И она с тихим писком приземляется рядом.

— Бабки на счету будут через час.

— Ахмед, сейчас.

— Сейчас? — этот мужик спокоен, задумчив, отпускает меня, отступает на шаг, изучает теперь уже нас с Любой. — Хорошо. Значит, сейчас. Расплатись.

А это он уже не нам говорит…

Моргаю на тень, неожиданно мелькнувшую перед глазами.

И зажимаю ладонью рот, чтоб не закричать, когда вижу, как Конюховский оседает на пол.

Из горла его хлещет кровь.

— Блядь… — матерится тихо сидящая рядом Люба. Вскидывает резко руку, и в следующее мгновение Ахмед падает на пол рядом с Конюховским.

А через секунду — еще один мужчина, тот самый, что убил моего