чужом теле на чужой соломе. Я думала о том, как далеко ушла от той женщины, от той перепуганной попаданки, которая не знала, как развести огонь и как обращаться к слугам, и которая, если бы ей показали это — город, мужа, детей, балкон, закат, тёплый ветер, — рассмеялась бы и сказала, что такого не бывает.

— О том, что Эдин завтра убьёт тебя за ворота, — ответила я.

Коннол фыркнул, обнял меня за плечи здоровой рукой и притянул к себе. Мы стояли на балконе, глядя на город, который построили из грязи, крови и упрямства, а тёплый, летний ветер, пахнущий скошенной травой и дымом очагов, шевелил наши волосы.

Внизу у ворот, старый дуб раскинул крону вширь, густую, тёмную, и в его широкой и прохладной тени, стоял длинный стол, за которым каждый вечер кто-то сидел. Потому что это место, под дубом, у ворот, стало сердцем города, его домом...

Конец