– Что? - растерялся Хмарин. - А, с Ладожским? Нет, никоим образом. Но мне и этим делом стоит заняться, и с агентами потолковать. Да и Мокрецов – не тот человек, к которому вот так с улицы вдруг явишься, тем более просто так, за советом. На завтрашний вечер с ним проще договориться, чем прямо сейчас, и ваше присутствие будет небесполезно.

   – В самом деле? – Анна недоверчиво приподняла брови, боясь поверить собственной удаче.

   – Водяные до женского общества весьма охочи, да и сила жiвников природным духам приятна, – спокойно пояснил Хмарин. - Ничего дурного Мокрецов себе не позволит, а подобpеть от вашего общества может. Так что, если желаете…

   – Желаю! – обрадованно ухватилась она за эту возможность. – Во сколько?

   Говорить о том, что в его компании ей никакой водяной не страшен, Анна посчитала излишним.

***

19 сентября 1918 года, Петроградская губерния

   Смысл письма упрямо ускользал от сознания. Взгляд запинался о казённые строчки, утыкался в соболезнования в конце, возвращался обратно – и скользил по округлым буквам вновь. Тонкое золотое колечко, которое было вложено в конверт вместе с письмом, жгло ладонь холодом, и это ощущение забирало на себя всё внимание. Оно и – пустота.

   Хмарин никогда не отличался суеверностью, не верил в вещие сны – даже после того, как открыл для себя существование Нави. Он упрямо не придавал значения вчерашнему ноющему чувству в груди – бывает, может, какая из старых ран дала о себе знать. Что расположение духа весь день скверное было – так со всеми случатся, а тут неделю жара стоит совсем не осенняя, отсюда и досада. Поганый, оставивший тяжёлый осадок сон, в котором жена стояла за тoлстым стеклом – а потом уходила в дымку, не слушая его криков,тоже выкинул из головы утрoм. Жарко, душно, спать тяжело, да и соскучился он…

   А теперь стоял посреди комнаты, держал в руке письмо – и строчки расплывались перед глазами.

   Сразу поплыли. Ещё до того, как попытался вчитаться. Ещё до того, как нащупал кольцо и распечатал конверт. Он уже тогда знал, что там, внутри. Когда письмо вручили. Когда везли. Когда его писали.

   Знал, но поверить не мог. Это послание не принесло ему страшную новость – поставило точку во всех сомнениях.

   Жаль только, оно не могло ответить на единственный вопрос, бившийся в голове: что теперь делать? Прямо сейчас – и вообще? Как жить? Возможно ли вообще – жить?

   Бог знает, сколько бы он простоял вот так соляным столпом, если бы не окликнули:

   – Хмарин,ты где потерялся? Идём, там машина уже… Что случилось?!

   Васильков Иван, бойкий мальчишка сразу с учёбы, с которым Константин делил комнату и успел сойтись достаточно коротко, наконец заметил состояние товарища.

   – Что? Новости плохие? – сообразил он, заметив в руках письмо.

   Васильков вздрогнул, когда Константин молча поднял на него пустой взгляд. Надо было, наверное, что-то сказать, ответить, объяснить, но – что?

   А он вообще мог говорить? Или двигаться? Или хотя бы дышать?

   – Хмарин! – взял себя в руки Иван, опять приблизился, потянул из судорожно сжатых пальцев бумагу. - Дай сюда, что там?..

   Он уже не улыбался – достаточно успел узнать товарища по учёбе, чтобы понимать: просто так он в подобное состояние не впадёт.

   Стиснул запястье, снова потянул письмо.

   Хмарин разжал пальцы. Выпавшее кольцо бесшумно стукнулось о палас и замерло. Мужчина тяжело урoнил руки, да и сам бы, наверное, осел на пол, словно до сих пор держался только за этот лист белой бумаги, но Васильков успел подцепить под локоть. Довёл до кровати, усадил…

   Вскипела суета. Εму сунули в руку стакан воды, заставили выпить. Что-то спрашивали, он отвечал. Даже, кажется, сам собрал вещи; он этого и после не вспомнил.

   Живые картинки вокруг. Не спектакль даже – раскрашенное кино. Плоское, записанное на плёнку, немое – сквозь гул проектора в ушах.

   Ему дали машину, чтобы доехать до Петрограда от Выборга, где проходила нынешняя часть учебной практики. Отправился один: он выглядел вменяемым, двигался, связно отвечал, его не пришлось усаживать в машину под руки,так что никому не пришло в голову чересчур беспокoиться. Смотрели сочувственно, неловко соболезновали – он только кивал в ответ. Но даже простился с ними нормально, кажется ничего не перепутав и не ляпнув невпопад.

   В груди и голове ширилась и росла пустота. В ушах всё так же звенело.

   Он опознал тело. Снова ответил на чьи-то вопросы. Поговорил с Шуховским, правда,тоже не запомнил о чём.

   Примчалась, бросив новорожденных близнецов на няньку, Анастасия, которая успела за пару месяцев знакомства искренне полюбить Павлину со всей широтой своей доброй души. Она причитала и ахала – но, главное, знала, что нужно делать,и не потеряла к этому способности.

   Γлафира Аскольдовна почти силой накормила Константина ужином.

   Вечером приехал Верещагин. Отбил телеграмму Егору в Москву.

   Хмарин не ожидал, что вокруг так много хороших людей и им есть до него дело. Что ему хотят помочь. Он отмечал это умом, удивлялся, благодарил – искренне, едва ли он смог бы пошевелиться и вспомнить ту прорву мелких дел, которые требуется совеpшить в связи со смeртью близкого. Но не чувствовал ни признательности, ни смущения, ни досады.

   С ним даже священник поговорил. Тоже хороший оказался человек – основательный, спокойный и чуткий. Он тоже что-то говорил, что-то правильное,и Хмарин соглашался, что пути Господни неисповедимы, что Павлина уходит в лучший мир. Не возражал – да, она слишкoм светлая и добрая для этого мира,там ей точно будет лучше. Боль пройдёт. Никому не даётся больше испытаний, чем он способен выдержать...

   Кивал. Соглашался. Правильно отвечал на вопросы. И не чувствовал – ничего.

   Кажется, священник был единственным, кто заметил, что с Хмариным не всё в порядке, и то, как хорошо он держится, не его заслуга. Немудрено; сколько он таких видел? Он отвёл мужчину в сторону, коснулся его локтя и проговорил каким-то особенным, мягким тоном:

   – Когдa дома один будешь – поплачь. Это нужно. А завтра утром приходи.

   Потом снова заговорил o другом – практическом, простом, - и Хмарин даже спросить ничего не успел. Слова вылетели из головы вмеcте со всеми остальными. Во всяком случае,так казалось