Но кто может следить за мной здесь, кому я нужен? Злому и страшному серому волку? Но волки, говорят, летом на людей не нападают, а, главное, никаких волков нет, я просто трус. Это культурный лес, созданный людьми, а не дикая тайга.

Воображение… С воображением у меня отношения сложные. Оно, воображение, порой выходит из-под контроля, и тогда мне являются призраки прошлого и картинки будущего. Пугающие картины, до ужаса пугающие, до жути. Являются и наяву, и во сне, а порой и в коме. Ранение в голову ясности не прибавило. Клиническая смерть тем более. Ударный труд тоже не способствует ментальному здоровью, что бы не говорили с плакатов агитаторы, горланы, главари. И потому пребывание в малолюдном санатории я посчитал здоровой идеей. Но так ли это? То в оврагах за горою волки бешеные воют… ладно, не в оврагах, но ведь кто-то воет? И это чувство, что за мной наблюдают, тоже не следствие ли перегрузки нервной системы? В таком состоянии выходить на матч — не лучшая идея, но что делать? Хотя, возможно, Ботвинник был отчасти и прав, перенести матч было бы неплохо. Беда лишь в том, что это невозможно. Условия жёсткие. Благородный муж, взявшись за гуж, не поёт серенад, что не дюж.

Я развернулся, и пошёл назад, стараясь не оглядываться. Но всё-таки оглядывался. Конечно, никого не увидел.

Искал успокоения в музыке. Сначала Бетховен, потом Шопен. Оба при жизни бедствовали, как читал я в одной умной книге. Значит ли это что потом, после смерти, судьба их коренным образом изменилась, и сейчас они благоденствуют? Сидят в измерении Зет и слушают, как я здесь музицирую?

Как там в измерении Зет, не знаю, а здесь на звуки музыки людей собралось немало — по меркам санатория, конечно. Почему не собраться? Дождь продолжается, порой посильнее, порой послабее, осень на пороге, балтийская осень, а в музыкальном салоне тепло и уютно, и музыка приятная, возвышенная. Послушал — и приобщился к классическому искусству.

Мне моя игра нравилась не слишком: последнее время я нечасто подходил к роялю, то одно мешало, то другое. А следовало бы ежедневно. Не часами играть, но сорок пять минут — крайне желательно. Ну, да ничего, здесь подтянусь, в Берлине добавлю.

Программу я завершал ноктюрном ми-минор, опус семьдесят второй. И на середине в салон зашел генерал, тот самый, собаковладелец. И, не обращая внимания на меня, обратился к залу:

— Никто мою собаку не видел?

Ответа не было.

Тогда он гаркнул погромче:

— НИКТО МОЮ СОБАКУ НЕ ВИДЕЛ?

— Никак нет, товарищ генерал, — ответил за всех полковник лет сорока пяти.

— ТОГДА ВОТ ЧТО! ТОВАРИЩИ ОФИЦЕРЫ, ВСТАЁМ И ИДЁМ В ДЮНЫ, ИСКАТЬ ГРЭЯ. ЖЕНЩИНЫ МОГУТ ОСТАТЬСЯ.

И мужчины подчинились. С каменными лицами, но встали — и двинулись к выходу.

Я перешел на «Как хорошо быть генералом».

Генерал побагровел (краснеют лейтенанты, капитаны, в крайнем случае майоры, а все, кто повыше — багровеют), и обратился ко мне лично:

— ЭЙ, МУЗЫКАНТ! ВАС ЭТО НЕ КАСАЕТСЯ?

Я продолжал играть.

Генерал подошел к роялю.

— ВЫ ВОЕННООБЯЗАННЫЙ?

— Есть такое, — я заиграл тише.

— ТОГДА ВСТАНЬТЕ, КОГДА С ВАМИ РАЗГОВАРИВАЕТ СТАРШИЙ ПО ЗВАНИЮ.

Я встал. Из уважения к годам генерала — на вид ему было лет шестьдесят, но пять из них можно отнести на нездоровый образ жизни: нервные нагрузки и сопутствующие им курение и алкоголь. Значит, пятьдесят пять, или около того.

— НЕМЕДЛЕННО ОДЕНЬТЕ ПЛАЩ, И ВЫХОДИТЕ НА ПОСТРОЕНИЕ! Я ЛИЧНО ПОВЕДУ ВСЕХ В ДЮНЫ!

— Прежде всего следует разобраться в наших взаимоотношениях. Насколько мне известно, я в данный момент лицо гражданское, так что вопрос о моем непосредственном подчинении вам, товарищ генерал, совершенно отпадает. Однако самым важным является то, что в офицерских кругах на вопросы начальников подчиненный обязан отвечать лишь по служебным делам. Поскольку мы в санатории отдыхаем и набираемся здоровья, то не представляем собой никакой боевой единицы, принимающей участие в определенной военной операции, между нами нет никаких служебных отношений. Да и вообще… Представьте, что скажет ВАМ уже ваше начальство, когда про этот случай раструбят по Би-Би-Си: генерал-лейтенант Шулейкин…

— Генерал-полковник, — поправил меня генерал.

— Тем более: генерал-полковник Шулейкин приказал отдыхающим санатория «Дюны» прервать отдых и отправиться на поиск своей личной собаки, сбежавшей от него во время прогулки. Стыд-то какой! Позор! Дискредитация генеральского звания!

— Откуда оно узнает, Би-Би-Си? — угрюмо спросил генерал уже нормальным голосом.

— У Би-Би-Си чуткие уши и длинный нос, — ответил я. — Англичанка, она ружья кирпичом не чистят. Дай только повод подгадить — она тут как тут.

Генерал продолжать не стал. Развернулся и ушёл.

Я последовал его примеру, закрыл крышку рояля, на сегодня хватит.

К собакам я отношусь настороженно, слюни особо не распускаю. Кароши люблю, плохой нет. Хорошая собака — это та, которая в наморднике, на поводке, и окончила хотя бы начальную школу собачьего образования. Такая от хозяина не убежит — и поводок не позволит, и воспитание.

Собака у генерала серьёзная. Большая, зубастая, и наверняка обученная — генерал не из тех, кто станет терпеть разгильдяйство в собственном хозяйстве. И по виду Грэй производит впечатление уверенной в себе собаки, послушной хозяину, и больше никому. Видно, на берегу моря его спустили с поводка, побегать на просторе, а он взял, и убежал. Почему, не знаю. Не знаток. Читал, что кобель может учуять течную суку за десять километров — если ветер подходящий. Может, это тот случай?

Но в любом случае, искать свою собаку генерал должен сам. Это же не ребёнок пропал, а восточноевропейская овчарка, пятьдесят килограммов мышц и зубов. Положим, кто-то увидит Грэя, да вот хоть и я на прогулке, и что дальше? К чужим он недоверчив, при малейшей попытке ограничить его свободу реакция может быть непредсказуемой для энтузиаста. Хорошо, если пёс просто убежит…

Ну, и в любом случае хозяин должен просить, а не приказывать. Но привык, привык командовать. А люди привыкли подчиняться. Вот и сейчас — на отдыхе, но мигом построились и пошли в дождь. Генерал же!

Мдя…

Вспомнилась прочитанная в школе книга. О войне. Август сорок первого, колхозники торопятся убрать урожай, немецкие войска в ста километрах. Ну, им так сказали — в ста. Вдруг в небе какие-то белые объекты. Парашютисты? Вражеский десант?

И вот колхозниц ставят в цепь и приказывают прочесать поле на предмет выявления диверсантов.

И они идут, вооруженные сельхозинвентарём. Ага, ага.

Но диверсантов не нашли. То не парашюты в небе