башне, чей бой доносился сквозь морозный воздух, начали бить полночь. Новый, 1708 год.

Под последний удар мы с Алексеем вышли в центр, держа в руках по серебряному кубку с прозрачной жидкостью. Спирт особой очистки из моей лаборатории, сам по себе — диво для этого мира. Алексей держался с каменным лицом, хотя по напряженным плечам было видно, как он собран.

— С Новым годом, господа! С новым счастьем! — провозгласил Брюс, и его голос разнесся под ледяными сводами.

В тот же миг мы опрокинули кубки в чаши.

Эффект превзошел все ожидания. Без хлопка, без дыма поверхность пунша в трех чашах вспыхнула высоким, ровным, абсолютно беззвучным пламенем немыслимых, неземных цветов.

Одна чаша горела глубоким, колдовским изумрудно-зеленым. Другая — полыхала густым, багрово-красным, отбрасывая на лица зловещие отсветы. Третья — источала холодное, призрачное синее сияние, в котором ледяные стены казались чертогами из северной сказки.

По залу пронесся сдавленный, полный суеверного ужаса вздох. Какой-то гвардеец с грохотом уронил бокал. Дамы ахнули, мужчины подались вперед. Это было красиво — хотя и противоестественно. Огонь не мог и не должен был так гореть. В глазах этих просвещенных европейцев, верящих в механику и логику, я был чернокнижником.

Лорд Уитворт таращился на пламя, приоткрыв рот. Граф Вратислав невольно перекрестился. Даже де Торси, стоявший в тени, подался вперед.

Секрет фокуса был до смешного прост. Обыкновенные соли металлов — то, что в моем мире знал каждый школьник, здесь выглядело как колдовство. Зеленый цвет давал медный купорос, отходы наших опытов с гальваникой. За багрово-красный отвечали соли кальция, которые Магницкий получил, обработав кислотой обыкновенную известь. Синий — хлорид меди. Простые реактивы, превратившиеся в оружие.

Взгляд скользнул по застывшей толпе. Тонкий, предельно ясный сигнал. Этот безмолвный, цветной огонь говорил с ними на единственном языке, который они понимали, — на языке страха перед неведомым.

Вы видели наши машины и ружья и решили, что поняли, в чем наша сила. Вы ошибаетесь. Вы видите лишь верхушку айсберга. То, что я могу сделать с пуншем, я сделаю и с вашими деревянными кораблями. То, что сегодня горит для забавы, завтра сожжет ваши города. Вы все еще воюете железом. Мы уже начали войну химией.

Взгляды наши с Брюсом встретились. В его глазах плясали цветные отблески и полное понимание всей многослойности этой безмолвной угрозы. Алексей, стоявший рядом, тоже смотрел на огонь, но в его взгляде был восторг сопричастности. Он был частью этого чуда, эдакого акта устрашения, чувствуя, как в его руках рождается новая сила.

Бал замер на своей высшей точке. Психологическая война перешла на новый уровень. Мы пугали. И судя по тишине, по застывшим фигурам послов, — у нас это получилось. Они приехали в варварскую страну посмотреть на диковинного зверя. И зверь показал им свои клыки из цветного, бесшумного, ледяного огня.

Глава 24

1708 г., Петербург

Рождество. В натопленном до духоты Троицком соборе воздух, тяжелый от ладана и запаха сотен разгоряченных тел, был словно кисель. Зажатый между плечом Орлова, от которого несло дорогим вином, и сухой, пергаментной фигурой Магницкого, я отчаянно боролся со сном. Монотонное пение дьякона, смешиваясь с треском свечей, убаюкивало, погружая в тягучее, липкое оцепенение. Впереди, в золоченом кресле, прямая, будто аршин проглотила, сидела Екатерина. Рядом — Алексей; его напряженные плечи и со спины выдавали, как неуютно мальчишке в роли наследника на публике.

Сознание уже начало уплывать, когда пол под ногами качнулся. Раз, другой. Не толчок — низкая, щекочущая дрожь прошла через подошвы сапог, поднялась по позвоночнику ледяным холодком и заставила нутро неприятно сжаться. Резко вскинув голову, я через головы молящихся на долю секунды встретился взглядом с Брюсом — в его глазах плеснулось то же холодное недоумение. Это не пушки. И не стук молотов на верфи.

И тут пришел звук.

Родился он не в ушах, а где-то в грудной клетке — ровный, давящий рокот, от которого тонко, по-комариному, запели стекла в высоких стрельчатых окнах. Протодьякон запнулся на полуслове. Хор, захлебнувшись, смолк. В наступившей мертвой тишине этот звук, идущий неведомо откуда, с самих небес, стал невыносимым.

— Что за чертовщина? — прошипел мне в ухо Орлов, его рука сама собой легла на эфес.

— Тихо, — бросил я, пытаясь сквозь гул разобрать хоть что-то.

Звук шел сверху. Ровный, механический. Черт возьми, они что, раньше графика?

Толпа, ведомая скорее паникой, чем разумом, колыхнулась и хлынула к выходу. Нас подхватило этим потоком и вынесло на заснеженную площадь, где после соборного полумрака в глаза ударило слепящее солнце. Подняв голову, я их увидел.

Они шли клином. Три исполинских веретена, обитые просмоленной тканью, сверкающие на солнце медными деталями, резали бездонную синеву зимнего неба. Три «Катрины». Идеальный V-образный строй: ведущий чуть впереди, ведомые — по бокам, держа дистанцию с такой точностью, будто их соединяла невидимая нить. Одно дело — чертежи и доклады. Совсем другое — видеть их здесь, живых, дышащих мощью.

— Матерь Божья… — выдохнул Орлов рядом, забыв перекреститься. — Это что ж… наши?

— Наши, Василь, — у меня самого голос сел. — Летают.

Площадь охватило безумие. Мужики и бабы, высыпавшие из окрестных домов, падали на колени прямо в снег: одни тянули руки к небу, другие бились лбом оземь. По толпе прокатился многоголосый, полный суеверного ужаса и восторга шепот: «Чудо!», «Архангелы!», «Колесницы небесные!».

Предсказуемо. Господи, до чего же предсказуемо. Я-то ждал страха, а получил религиозный экстаз. Кажется, перестарался. Брюс потом съест мне всю плешь. Впрочем, пусть. Пусть верят в архангелов. Архангелы не бунтуют.

Просвещенная знать, однако, ниц не падала. Их потрясение было тихим, но, пожалуй, еще более глубоким. У старого князя Долгорукого отвисла челюсть, обнажив редкие желтые зубы. Всегда невозмутимый английский посол Уитворт вцепился в эфес шпаги так, что побелели костяшки. Они видели проповедь, прочитанную не с амвона, а с небес. И язык этой проповеди поняли отлично.

— Невероятно… — прошептала Анна Морозова, оказавшаяся рядом. В ее глазах плескался неподдельный восторг. — Какая… мощь.

— Это не мощь, Анна Борисовна, — тихо ответил я. — Это новый аргумент в торге. И он только что сильно поднял нашу с вами долю.

Эскадрилья, между тем, не просто плыла по небу — она жила, дышала, исполняя сложный, смертоносный танец. Подойдя к центру города, три гиганта, как по невидимой команде, начали синхронный, немыслимо точный разворот над золотым