беседу, которую мне по понятным причинам нельзя прервать, я бы не скатилась до этих бессмысленных угроз в ваш адрес. Конечно, я ничего ни с кем не собираюсь обсуждать. Мне уже сейчас хочется забыть всё, что я видела, и даже мысленно не вмешиваться во внутренние дела Колонии. Если у меня вырвались какие-то резкости – конечно, не по вашей вине… Но это омерзительное озеро похоже на трясину, в которую жертва с каждым неосторожным рывком погружается всё глубже. Каждая наша следующая попытка найти выход лишь усугубляет положение. Но при этом наши проблемы, по сравнению с тем, что здесь творится, кажутся несерьезными. Вроде бы мы имеем все основания требовать помощи, но всё-таки наши требования были бы оскорбительны и неуместны, потому что у колонистов еще более веские основания бить тревогу, но они сохраняют выдержку, почти сутки с молчаливым неистовством прочесывая окрестности Колонии в поисках пропавшей девушки. С одной стороны, всё у меня внутри ноет от недобрых предчувствий, которые кажутся страннее самой беды, которой они грозят. С другой стороны, мельком увидев рыскающего по лесу Шуйского, я не осмелилась к нему подойти – потому что чего я могла у него попросить? Дотронуться до монастыря? После того как его показали? А он через сутки томительного ожидания вложил бы мне в руку обрывок веревки, которая в прошлом была привязана в звоннице к языку колокола. И сделал бы это не для того, чтобы поиздеваться надо мной, а чтобы отвязаться от меня как от докучливого ребенка. Видите, я понимаю, что, по справедливости, мы не можем тут кого-либо упрекать и предъявлять какие бы то ни было претензии. И всё-таки, заслуживаем мы того или нет, помогите нам!

– Вот! – сказала Зина, обращаясь не к собеседнице, а привлекая внимание к ее словам осоловевших от скуки подчиненных. – Вот поворотная мысль, к которой всякий искушенный юрист рано или поздно выводит свою аргументацию, чтобы развязать себе руки и подтолкнуть дело к тому решению, которое он считает целесообразным. Ею движет инерция народной заседательницы, которая еще до процесса хоть и готова заранее уступить мнению судьи, но считает своим долгом присутствовать на процессе. Говоря очень грубо и приблизительно, она готова вынести по поводу готовящейся операции резолюцию «не возражаю», а потом, в случае неблагоприятного исхода, упирать на то, будто это не то же самое, что «согласна».

Хотя юристка не могла разобрать этих глухих пояснений, которые Зина быстро, сквозь зубы давала подчиненным, она почувствовала, что начальница Колонии вышла из состояния глубокой отрешенности и воодушевилась, стремясь развить успех:

– Я ведь не всё вам рассказала! После того, как муж назвал этот день продолжением петровской ночи и демонстративно ушел отдыхать в палатку, я сама поднялась на сосну, благо ветер стих, а лестницу мы так и оставили прислоненной к дереву Там, за лесом, начинался привычный мир. Ориентиры и города, и монастыря стояли на своих местах. И даже у горизонта прострекотал вертолет. Я и сейчас вижу золотящуюся маковку и крест так же отчетливо, как вон ту паутинку, которая серебрится на солнце за десять шагов отсюда…

Юристка вынуждена была умолкнуть на полуслове, потому что Зина стала стремительно удаляться, уводя с собой младший персонал, который хоть и с явным облегчением разминал затекшие члены, но не понимал, что происходит и почему именно в эту секунду начальница прервала диалог собеседницы, который казался нескончаемым и который та, по сути, вела с собой.

За спиной раздавались недоуменные возгласы юристки: Зину пытались задержать, но она не придавала им значения и не останавливалась. Статус обязывал ее в полном уединении прорабатывать спускаемые сверху циркуляры, а потом уже доводить их до сведения низшего звена администрации. В данном случае это был еще один параграф устава Колонии, с которым до сих пор Зине не приходилось сталкиваться, потому что она его не нарушала. Тут действовали правила, которые устанавливали высшие инстанции без предварительного уведомления администрации, поэтому узнать о них можно было не иначе, как выйдя за их рамки и таким образом подпав под действие закона, о котором ты мог даже и не подозревать. На днях, неосторожно задев слепую, которая едва ее не опознала, Зина натолкнулась на действие негласного предписания, согласно которому юристы, пониженные в звании после судебной ошибки, направляются для дальнейшего несения службы в места содержания пострадавших – тех, кто стал жертвой этой ошибки. А минуту назад она, сопоставив факты, сделала вывод о продолжении этого предписания: если ошибочно подвергнутый изоляции от общества заключенный по недосмотру администрации оказывается изолирован еще и от контингента Колонии, то виновница двойной ошибки наказывается стигматами. В самом деле, судя по зоркости юристки, о которой она нечаянно проговорилась, сравнивая крест с паутинкой, никому в лесу, кроме Зины, никакая дымка никакого пожара не застит взоры. То есть с самого утра на нее стремительно надвигается та самая слепота, которой Фо, очевидно, уже не страдает по той простой причине, что лежит на дне озера.

Кажущаяся близость выгарок и перемен, которые мог бы принести большой лесной пожар, на деле обернулась примитивной эстафетой увечий: око за око. Стань той, кого Колония потеряла по твоему недосмотру. Никакого энтузиазма стигмы вызывать, конечно, не могли, но и дополнительными вопросами Зина не стала бы задаваться, если бы не младший персонал. Есть ли хоть один шанс справиться с обязанностями, каковы перспективы уцелеть горстке неоперившихся птенцов при слепой начальнице? Они не совершали судебных ошибок, и их карьера могла быть поставлена в зависимость от утонувшей Фомки только по недосмотру высших инстанций.

Догадайся Зина о надвигающейся слепоте утром, она раньше отдала бы приказ о непрерывных поисках наивного проводника…

Глава 6

Дождь

Обугленная почти до основания копна дров да ближайший к ней черный угол дранки на плоской кровле кузни немо свидетельствовали о том, что занималось яро и уже начинало ветром перекидывать огонь по верхам. Пламя прибило и смяло еще более мощной стихией обрушившегося на Колонию ливня. Это вызвало удивление, граничащее с помешательством. И началось оно уже на ближних подступах к Колонии, когда заключенные, нарочно тряся деревья, обрушивали друг на друга и на себя потоки воды, чтобы сподручней было тушить пожар в мокрой одежде. Гоша понимал, что этим гвалтом, гамом и осатанелым воем тех, кому вода натекла за шиворот, заключенные подслащивали себе горечь от неудачи, они жаждали выместить на огонь всю энергию не растраченных на охоте сил. Поначалу этой воде