шестьсот гектаров, «Одесская 51» — вызрела, набрала цвет и вес, и стояла теперь — стеной, тяжёлой, густой, золотой в утреннем свете. Триста из них — бригада Кузьмича. Колосья — полные, тугие, наклонённые к земле от тяжести зерна. Я сорвал один — растёр в ладони. Зёрна — крупные, янтарные, сухие. Крюков — рядом — тоже сорвал, тоже растёр, поднёс к глазам (близорукость), и сказал:

— Палваслич. Это — двадцать пять. Минимум.

Двадцать пять центнеров с гектара. Когда средняя по области — восемнадцать. Когда соседи после засухи — двенадцать-четырнадцать. Когда Хрящев — десять (если честно считать, а не приписывать).

— Минимум, — повторил я. — Может — больше?

Крюков снял очки. Протёр. Надел. Посмотрел на поле — долго, профессионально, щурясь.

— Может, — сказал он. — Двадцать семь — двадцать восемь. Если уберём без потерь. Если комбайны не подведут. Если погода…

— Погода — будет, — сказал я. И — не объяснял откуда знаю.

Уборка. В сельском хозяйстве — это как финал чемпионата. Всё, что делал весь год — пахал, сеял, удобрял, поливал, мульчировал, не спал ночами, — всё сходится в одной точке: комбайн идёт по полю, зерно — в бункер. Цифра. Центнеры с гектара. Приговор или оправдание.

Два комбайна. «Нива» — СК-5, основная рабочая лошадка советского зернового хозяйства. Первый — штатный, колхозный, ходивший десять сезонов (но обслуженный Василием Степановичем с нежностью, которую другие мужики проявляли к жёнам). Второй — воскрешённый на рембазе Зуева в марте, перебранный Сидоренко, с новыми подшипниками и отрегулированным молотильным барабаном.

Два комбайна на две тысячи восемьсот гектаров — мало. Катастрофически мало. В «ЮгАгро» — двенадцать «Клаасов» на пятнадцать тысяч гектаров, и считалось — впритык. Здесь — два на две восемьсот. Значит — работать с рассвета до темноты. Без выходных, без перерывов (кроме заправки и обеда — в поле, на ходу). Гонка со временем: до осенних дождей — три-четыре недели. Если не успеть — зерно прорастёт в колосе, и всё — зря.

Первого августа — вышли.

Кузьмич — за штурвалом лично. Не потому что обязан — потому что «не доверяю пацанам мой участок». Его триста гектаров — его пшеница — его бригадный подряд. Он сам сеял, сам поливал ночами, сам раскладывал мульчу — и сам убирать будет. Точка.

Я стоял на краю четвёртого поля — в пять утра, в рассветном тумане — и смотрел, как Кузьмич заводит «Ниву». Двигатель — рыкнул, чихнул (привычка старой техники — чихать для приличия, прежде чем работать), и — заревел. Жатка — опустилась. Хедер вошёл в пшеницу — и поле начало отдавать зерно.

Гул комбайна. Пыль — золотистая, мелкая, зерновая — повисла в воздухе, подсвеченная рассветом. Колосья — ложились под жатку ровно, послушно. Молотильный барабан — ровный гул, без стука (Сидоренко отрегулировал идеально). Зерно — рекой — в бункер.

Я смотрел и думал: каждый раз — как в первый раз. В «ЮгАгро» — пятнадцать уборочных кампаний. Пятнадцать раз — одно и то же: комбайны в поле, зерно в бункер, пыль, жара, цифры. И каждый раз — волнение. Потому что — земля. Потому что — результат живой, осязаемый, который можно взять в горсть и сказать: «Вот. Это — наше. Это мы вырастили.» Никакой PL-отчёт не даёт такого чувства.

Ток — площадка за правлением, бетонированная (частично — остальное — утоптанная земля), с весами, с зернохранилищем (бывший амбар — деревянный, но крепкий), с навесом от дождя. Здесь — принимали зерно. Здесь — взвешивали, сушили, сортировали. Здесь — рождалась цифра.

Лёха Фролов — на месте. Кладовщик — при весах, при бумагах, при зерне. Лёха за девять месяцев изменился: не тот испуганный парень, который мямлил «я ж не умею». Другой — спокойный, собранный, с журналом приёмки в руках, с карандашом за ухом (научился у Зинаиды Фёдоровны). Каждый грузовик — взвесить, записать, оформить. Всё — чисто. Ни одного килограмма мимо ведомости.

Я стоял рядом — проверял. Не потому что не доверял Лёхе. Потому что — привычка из «ЮгАгро»: контролировать ток лично. Первый день. Первый грузовик. Первое зерно.

Грузовик — ГАЗ-53, кузов — открытый, полный зерна. Толик за рулём (кто ещё). Подъехал, встал на весы. Лёха — записал вес полного, потом — пустого. Разница — три тонны двести. Чистое зерно. С четвёртого поля.

— Есть, — сказал Лёха. И — улыбнулся. Первый раз за уборку — улыбнулся.

К вечеру первого дня — двадцать тонн на току. С четвёртого поля. Бригада Кузьмича.

Ко второму дню — сорок. К третьему — шестьдесят пять. Темп — нарастал. Комбайны работали от рассвета до темноты. Кузьмич — за штурвалом по двенадцать часов (я пытался сменить — отказался: «Мой участок, Палваслич»). Серёга — на втором комбайне, на пятом поле (озимые, попроще). Грузовики — челноком: поле — ток — поле — ток. Толик — без перерыва. Второй водитель — Генка Прохоров (тот самый, Михалычев бывший подельник, — теперь на грузовике, честно, под присмотром Лёхи).

Пыль. Жара. Гул двигателей. Запах зерна — тёплый, сладковатый, хлебный. Запах, который невозможно спутать ни с чем — и который означает: урожай.

Пятнадцатого августа — бригада Кузьмича закончила. Триста гектаров — убраны. Всё зерно — на току. Лёха — подсчитал. Крюков — перепроверил. Зинаида Фёдоровна — пересчитала ещё раз (привычка — не верить первой цифре).

Цифра: двадцать восемь центнеров с гектара.

Двадцать восемь.

Средняя по колхозу (остальные бригады, без подряда) — двадцать два. Тоже хорошо — выше областной нормы. Но — двадцать два. А Кузьмич — двадцать восемь. Разница — шесть центнеров. На трёхстах гектарах — сто восемьдесят тонн дополнительного зерна. Того самого, «сверхпланового», который по договору — семьдесят процентов бригаде, тридцать — колхозу.

Кузьмич узнал — вечером, на току. Я подошёл к нему — он сидел на перевёрнутом ведре, курил, пил чай из термоса (Тамара собрала — с пирогами, разумеется). Мужики из бригады — рядом, кто сидел, кто лежал на мешках, — все уставшие, пыльные, золотистые от зерновой пыли.

— Иван Михалыч, — сказал я. — Двадцать восемь.

Он посмотрел на меня. Не сразу понял — усталость. Потом — понял. Папироса — замерла.

— Двадцать восемь? — переспросил он.

— Двадцать восемь центнеров с гектара. Крюков считал. Зинаида Фёдоровна — перепроверила.

Кузьмич — молчал. Пять секунд. Десять. Папироса — догорала. Мужики — притихли, слушали.

Он медленно поднялся. Подошёл к штабелю мешков —