комиссия по проверке.

Союзники: Молотов (твёрдо), Ворошилов (условно), остальные — следуют за большинством.

Противники: Ежов (открыто), Фриновский (исполнитель).

Риски: — Ежов будет фабриковать новые «доказательства» — Возможна попытка обойти Политбюро — аресты без санкции — Давление на свидетелей (Артузов)

Следующие шаги: — Усилить охрану Артузова — Предупредить Тухачевского — пока молчать, не привлекать внимания — Готовить следующий удар по Ежову — компромат Берии — Если через две недели Ежов принесёт новые «доказательства» — разбить их публично'.

Он закрыл тетрадь.

За окном темнело. Москва засыпала — обычный вечер, обычная жизнь.

А он сидел в кабинете диктатора и планировал, как спасти людей от машины, которую сам же и возглавлял.

Парадокс? Абсурд?

Нет. Просто — единственный способ.

Ночью приснился Тухачевский.

Маршал стоял на расстрельном полигоне — руки связаны за спиной, глаза завязаны. Рядом — Якир, Уборевич, другие. Строй приговорённых.

— Ты обещал, — сказал Тухачевский. — Ты обещал спасти.

— Я пытаюсь, — ответил Сергей.

— Пытаешься? — маршал усмехнулся. — Мы мертвы. Все мертвы. Ты опоздал.

Залп.

Сергей проснулся в холодном поту.

За окном — рассвет. Новый день. Тринадцатое мая.

Две недели — четырнадцать дней, чтобы выиграть эту войну.

Он встал, умылся, оделся. Вызвал Поскрёбышева.

— Срочно. Доклад о передвижениях Ежова за последние сутки. Кого он встречал, с кем говорил.

— Слушаюсь, товарищ Сталин.

Война продолжалась.

Следующие дни превратились в гонку.

Ежов не сидел сложа руки. Сергей получал отчёты — нарком метался по Москве, встречался с подчинёнными, проводил совещания на Лубянке. Допросы арестованных усилились — НКВД выжимало из людей всё, что можно.

Четырнадцатого мая — первый тревожный сигнал.

Берия позвонил поздно вечером.

— Товарищ Сталин, срочная информация. Ежов провёл сегодня допрос Корка. Лично, без протокола.

Корк. Командарм, один из фигурантов «дела». В реальной истории — расстрелян вместе с Тухачевским.

— Результат?

— Показания. Корк признал участие в заговоре, назвал имена. В том числе — Тухачевского.

Сергей сжал трубку.

— Как получены показания?

— Мои люди сообщают: избиение, угрозы семье. Жену Корка арестовали сегодня утром.

Жена. Классический приём — бить по близким.

— Где Корк сейчас?

— На Лубянке. Внутренняя тюрьма.

— Состояние?

— Плохое, товарищ Сталин. Говорят — сломлен.

Сергей молчал, обдумывая.

Корк — не главная цель. Главная — Тухачевский. Но показания Корка могут стать «доказательством», которого требовал Сергей.

«Смотрите, товарищ Сталин, вот признание командарма. Он называет Тухачевского главой заговора. Это ли не факт?»

Нет. Это не факт. Это — выбитые показания, ничего больше.

Но для Политбюро — может хватить.

— Лаврентий Павлович, — сказал Сергей. — Мне нужны протоколы допросов Корка. Все, которые сможешь достать.

— Сделаю, товарищ Сталин.

— И ещё. Жена Корка — где она?

— Бутырка, насколько я знаю.

— Проследи. Если с ней что-то случится — я хочу знать.

— Сделаю.

Сергей положил трубку.

Жена Корка. Заложница. Пока она в тюрьме — Корк будет говорить всё, что скажут.

Можно ли её освободить? Технически — да. Приказ Сталина перевесит любой приказ Ежова.

Но это — открытая война. Пока Сергей действовал через процедуры: Политбюро, комиссии, проверки. Прямое вмешательство в дела НКВД — другой уровень конфликта.

Готов ли он к этому?

А есть ли выбор?

Пятнадцатого мая Сергей вызвал Ежова.

Нарком явился настороженный, с папкой новых «материалов».

— Товарищ Сталин, я подготовил…

— Подожди, — Сергей жестом остановил его. — Сначала — другой вопрос. Жена Корка — кто санкционировал арест?

Ежов моргнул.

— Оперативная необходимость, товарищ Сталин. Она могла предупредить сообщников…

— Каких сообщников? У неё есть обвинения?

— Пока нет, но…

— Освободить.

Пауза.

— Товарищ Сталин, это невозможно. Она — свидетель…

— Освободить, — повторил Сергей, чеканя каждое слово. — Сегодня. Женщина не отвечает за мужа. Если у тебя нет на неё обвинений — она свободна.

Ежов смотрел на него — с ненавистью, которую уже не пытался скрыть.

— Слушаюсь, товарищ Сталин.

— И ещё. Я хочу видеть Корка. Лично.

— Это… это невозможно, товарищ Сталин. Он на следствии…

— Я не спрашиваю — возможно или нет. Я говорю — завтра. В полдень. На Лубянке.

Молчание. Ежов стиснул зубы.

— Будет сделано.

— Теперь — что ты принёс?

Ежов раскрыл папку — руки заметно дрожали.

— Новые показания, товарищ Сталин. Примаков, Путна, Корк. Они подтверждают существование заговора…

— Подтверждают? — Сергей листал бумаги. — Как получены эти показания?

— В ходе следствия…

— Я спрашиваю — как. Физическое воздействие применялось?

Ежов молчал.

— Отвечай.

— В рамках допустимого, товарищ Сталин. Согласно установленным методам…

— Каким методам? Покажи мне документ, который разрешает бить заключённых.

Тишина.

— Такого документа нет, — сказал Сергей. — Потому что пытки — незаконны. Даже в СССР. Даже в НКВД.

Он отложил бумаги.

— Николай Иванович, ты представляешь мне показания, полученные под пытками. Это не доказательства — это бумага. Я просил факты — где они?

— Показания…

— Показания можно выбить из любого. Из тебя тоже — если постараться. Это ты понимаешь?

Ежов побледнел.

— Две недели, — напомнил Сергей. — Осталось девять дней. Принеси мне реальные доказательства — или признай, что их нет.

Ежов поднялся. Лицо — белое, неподвижное, как маска.

— Свободен, — сказал Сергей.

Ежов ушёл — быстро, почти бегом.

Сергей смотрел ему вслед.

Девять дней. Что успеет сфабриковать Ежов за девять дней?

И что успеет он сам?

Шестнадцатого мая — визит на Лубянку.

Кортеж въехал во двор главного здания НКВД в полдень — минута в минуту. Охрана оцепила периметр, сотрудники выстроились шеренгой.

Ежов встречал у входа — бледный, с натянутой улыбкой.

— Товарищ Сталин, добро пожаловать…

— Веди к Корку, — отрезал Сергей.

Они спустились в подвал. Длинные коридоры, железные двери, запах сырости и страха. Внутренняя тюрьма НКВД — место, откуда редко выходили живыми.

Камера Корка была в конце коридора.

Охранник открыл дверь, и Сергей вошёл. Один — даже Ежов остался снаружи.

Корк сидел на нарах — сгорбленный, постаревший. Форму сняли, на нём была серая тюремная роба. Лицо — в синяках, один глаз заплыл.

Когда он увидел, кто вошёл, попытался встать. Ноги не держали — он упал обратно на нары.

— Сиди, — сказал Сергей. — Не вставай.

Он подошёл ближе, сел на табурет напротив.

— Август Иванович, расскажи мне, что произошло.

Корк смотрел на него — красными, измученными глазами. В