из кресел. Из стола достал бутылку коньяка. – Что положено кесарю – не положено слесарю. Будешь?

Бобылев отрицательно покачал головой:

– Не с руки как-то.

– Ну смотри. А я малость глотну. – Шотоев отхлебнул прямо из горлышка, занюхал коньяк рукавом и сунул бутылку в стол.

– Ты насчет кассы принял окончательное решение? – спросил Бобылев.

– А почему бы и нет? Нам надо обязательно выйти на крупное дело. Хватит заниматься мелочевкой.

– Опасно. – Подумав немного, проговорил Бобылев, помял пальцами левое, мясистое, смешно оттопыренное ухо, потом помял другое ухо и пожаловался угрюмым тоном: – В сон клонит, совладать с собой не могу.

– Погода такая… К зиме. Скоро совсем паршиво станет. А что – если помять уши – помогает?

– В ушах много нервных окончаний. Массаж бодрит, разогревает.

– Значит, ты считаешь, что брать большую кассу – опасно? – Шотоев, покряхтев немного, уселся в кресло напротив.

– Без предварительной подготовки опасно, – уточнил Бобылев. – Нам неплохо бы еще пару надежных людишек притянуть к делу. А?

– Это по твоей части. Займись!

– Займусь, – пообещал Бобылев.

– Для начала нам все равно надо тряхнуть какого-нибудь богатого дурачка, – сказал Шотоев, – чтобы народ не застаивался.

– За этим дело не станет. Адреса есть. Что же касается кассы, ты пойми, Султан, у хорошей кассы надежная охрана стоит, коблы со стволами, организация, которую мы можем не одолеть… Мы же будем иметь дело с государством. Я, например, раньше никогда не играл с государством в азартные игры.

– Я тоже, – сказал Шотоев, – только государства-то того уже нет. То, что есть ныне, – не государство. Обычная творожная масса, в которую натыканы бумажные демократические флажки.

– Есть не только бумажные флажки, – добавил Бобылев, – есть целые флаги.

– Что ты предлагаешь?

– Не спешить. Предлагаю также купить пару торговых киосков, поставить их в городе – пусть там крутится товар, пусть жирок капает в таз.

– Об этом я тоже подумываю. Нам во всех случаях жизни нужна легальная отмазка. Мы – нормальная контора, занимаемся тем, чем занимается вся Россия, – торгуем… Киосками я займусь сегодня же.

– И товаром, – подсказал Бобылев.

– Естественно. Киоски не могут стоять пустыми, это будет слишком подозрительно.

– И люди, люди, Султан. Нам еще нужны люди. Особенно для кассы… Чем больше будет людей – тем лучше.

Шотоев, прерывая собеседника, нервно замотал в воздухе пухлой, покрытой черным волосом рукой.

– Мы же договорились… Ты подбираешь людей, – ты, а не я, – а я их оформляю.

Бобылев вздохнул, нагнулся, помял пальцами волос, вылезающий из медвежьей шкуры, покачал головой.

– Чего смотришь? – не выдержал Шотоев. – Этой шкуре лет тридцать, не меньше.

– Меньше. Не более десяти лет. Обработана слишком кустарно – мукой, без дубителей, потому и облезает. – Бобылев выдернул из шкуры несколько ворсинок, рассмотрел их. – Не наш медведь. Из Сибири привезен. Либо вообще с Камчатки.

– Вполне возможно, – качнул головой Шотоев, – но, согласись, не будь здесь этой драной шкуры, у комнаты был бы совсем голый вид.

– Шкуры всегда украшали жилье. Одно плохо – дух от них тяжелый. Слабые люди, особенно женщины, задыхаются.

– Но женщин у нас пока, слава аллаху, нет. – Шотоев подумал о Цюпе, насмешливо сузил глаза…

– А в палатках кто будет работать? Надо баб искать.

– Мужчины тоже работают, – сказал Шотоев. – Куда ни глянь – всюду молодой хлам с университетскими значками. Торгуют водкой, губной помадой, вазелином и «сниккерсами». Получается это у них очень даже успешно.

– Но все равно лицо всякой торговли – женщина. – Бобылев скатал медвежьи волосы в крохотный пружинистый комочек, швырнул его в пепельницу. – А насчет медведя… Надо бы в горы собраться, там завалить мишку. Шкуру – отдать на завод, пусть там выделают мишку. Совсем другой коленкор будет.

– Сейчас-то на медведя еще рано, наверное?

– Сейчас рано, мишка пока орехи с жёлудями трескает, но скоро заляжет в берлогу, вот тогда сковырнуть будет в самый раз.

– Знакомства с егерями у тебя есть?

– Кое-какие есть. – Бобылев покосился в окно, на серую тяжелую ветку, украшенную несколькими полузасохшими крупными листьями, вздохнул: – У меня отец когда-то егерем работал.

– У тебя отец еще живой? – удивился Шотоев, запоздало сообразил, что вопрос его бестактен, может обидеть Бобылева, но тот не обратил на бестактность никакого внимания, ответил спокойным, хрипловатым невыразительным голосом:

– Живой.

– Ты никогда о нем не говорил, поэтому я так и… – Шотоев сделал рукой несколько скачущих сложных движений, – в общем, извини, если задел тебя…

– Нет, не задел.

– Когда пойдешь на медведя – возьми меня с собой.

– Договорились.

– Ружье мне надо покупать? Сейчас появилось много хороших ружей. «Ремингтон», «винчестер», «маверик»…

– Не надо. У отца есть пара убойных берданок – с армейским карабином только могут сравниться.

– Берданка – это старое оружие.

– Старое, Султан, не значит плохое.

– Да потом, оружие, как женщина, должно принадлежать одному человеку.

– Купи «винчестер», в конце концов. Семизарядный… Если, конечно, тебе деньги некуда девать.

– Но лишнее ружьишко-то никогда не помешает?

Бобылев, продолжая смотреть в окно, на неподвижные печальные листья, уже мертвые, – их ничто не может оживить, – потянулся с ленивым хрустом, зевнул, помял пальцами уши.

– Спать хочется.

– Пойди в красный уголок, всхрапни немного.

Красным уголком они по старой советской памяти называли комнату отдыха, где стояли две тахты, застеленные новыми шерстяными пледами, а на тумбочке красовался двухкассетный магнитофон «Панасоник», привезенный Шотоевым из Москвы.

– Когда думаешь взять большую кассу? – спросил Бобылев.

– Где-нибудь через месяц.

– У тебя, Султан, к милиции ведь подходы имеются… Есть там свой человек?

– Есть, – нехотя ответил Шотоев.

– Что там, в ментовке, говорят про убитого гаишника и двух этих самых… автовладельцев?

– За этим я слежу очень внимательно. И информатор мой следит…Представь себе – ничего. Тихо, как в детском саду после дизентерии.

– Что, даже никто не колыхнулся? Ни один начальник при полковничьих погонах не почесал себе носа?

– Представь себе.

– Быть того не может! – Бобылев не сдержался, удивленно вскинул брови.

– Как видишь – может.

– Даже обидно. Заелись менты! Совсем мышей не ловят.

– Это хорошо, что не ловят. А потом, чего ты удивляешься? При нынешнем беспределе, когда взрывают троллейбусы, вагоны метро, междугородные автобусы, самолеты, когда мертвые каждый день ложатся штабелями на асфальт, вряд ли какой-нибудь старший лейтенант Пупкин и сержанты Попкин и Пипкин будут воевать с нами. Не до того!

– Дожили власти!

– Властям на все наплевать. Клич брошен, из самой Москвы прилетел: «Воруй, ребята!» Вот они и стараются. А милиция – в первую очередь, поскольку милиционеры всегда, еще в совковую пору, имели нечистые руки, хотя и считались представителями власти.

– Выходит, тихо, как в склепе?

– Тихо.

Это действительно было хорошо: если в милиции не бьют