нескрываемым восхищением, Брюс — с отстраненной задумчивостью. Он наблюдал, как на его глазах рождается сила, которую скоро станет невозможно контролировать. Но сейчас он молчал. Он дал мне карт-бланш.

Я погрузился в бумаги, рассматривая самую большую статью расходов, которая пока не приносила абсолютно никакой прибыли — стройку железнодорожных путей. Ни ускорить стройку, ни уменьшить расходы — не представлялось возможным. Из Москвы в Питер уже начали строить насыпи. Но это будет очень долго. На Урале Демидов уже тоже начал соединять заводы железкой. Не знаю сколько времени я стоял и думал как внести прогресс в эту область — меня отвлек шум.

С горящими глазами царевич что-то доказывал Якову Вилимовичу, размахивая руками, а тот слушал его с видом уставшего философа, вынужденного объяснять ребенку, почему нельзя потрогать луну.

— … но поймите же, Яков Вилимович! — донесся до меня обрывок фразы. — Это же шанс! Окончательно решить все наши проблемы одним ударом!

Увидев мой заинтересованный взгляд, они замолчали.

— О чем спор, господа? — спросил я, подходя к камину.

— Царевич предлагает не ограничиваться Крымом, — с тяжелым вздохом произнес Брюс. — Он желает, чтобы наши «Бурлаки» и «Катрины» прошли огнем и мечом до самого Царьграда.

В глазах Алексея все еще плескался азарт недавнего совета. Он хотел войны. Большой, победоносной, имперской, которая одним махом утвердит величие России. Он мыслил категориями максималиста, уверовавшего во всемогущество технологии.

— Это было бы эффектно, Алексей Петрович, — сказал я осторожно, — но неэффективно. Взять Царьград — значит объединить против нас всю Европу. Мы получим новую столетнюю войну, которая обескровит Империю. Наша задача — не захватывать, а контролировать. Запереть турок в Черном море, отрезать их от Европы и сделать нашим младшим партнером.

Алексей нахмурился. Его юношеский максимализм, помноженный на веру в мои «чудеса», требовал простых и громких побед. Он еще не понимал, что настоящая сила — в умении строить системы, где враг становится выгодным партнером. Алексей уже открыл рот для гневной отповеди, но в этот момент в зал вошел адъютант Брюса и протянул ему запечатанный пакет. Внезапное появление адъютанта, прервавшее наш спор, подарило мне несколько драгоценных секунд. И тут до меня дошло: я упустил что-то важное. Воспитывая в Алексее государственника, я научил его мыслить масштабно, но не научил главному — чувству меры и пониманию последствий.

— В Европе закончилась война за испанское наследство, — недовольно произнес Брюс.

Новость о мире в Европе, принесенная Брюсом, меня не заинтересовала. Алексей, раздраженный тем, что его имперский порыв прервали, махнул рукой.

— Да что нам до их испанских дрязг, Яков Вилимович? Пусть хоть все там друг друга перережут. Нам Крым брать надобно.

Я и сам был готов отмахнуться. Мои мысли были далеко — в дымных цехах Игнатовского, в чертежах бинарного снаряда, в пыльных степях под Перекопом. Да и нужно придумать как ускорить стройку «железки». Какое мне дело до того, что французский король и австрийский кайзер наконец поделили какой-то там трон?

Но что-то в этой новости резануло слух. Мелкая, незначительная деталь, выбивающаяся из общей картины. Нестыковка. Трещина, заметная только мне. Я повернулся к Брюсу, все так же задумчиво и недовольно смотревшему на депешу.

— Яков Вилимович, позвольте полюбопытствовать… сколько она шла, война-то эта?

Брюс удивленно поднял на меня взгляд. Вопрос был странным, неуместным. Алексей бросил на меня недоумевающий взгляд.

— Шестой год пошел, — ответил Брюс, чуть пожав плечами. — Англичане с австрияками знатно потрепали французов. Людовик запросил мира. А с чего такой интерес, барон?

Шесть лет.

А в моей памяти, эта война была кровавой язвой, терзавшей Европу больше десятилетия. Если не ошибаюсь, десять, а то и все двенадцать лет тотальной бойни, которая обескровила Францию, разорила Испанию и надолго вывела их из большой игры. А здесь — шесть. Закончилась. Почти вдвое быстрее.

Языки пламени плясали в камине. Почему изменился ход истории? Евле? я всего лишь сжег один завод. Выбил одну фигуру с доски. Я толкнул одну костяшку домино, и теперь, спустя годы, волна докатилась до меня. Неужели мир со шведами и турками на условиях России мог как-то повлиять на разборки европецев?

Сам того не желая, не ведая, я перекроил всю мировую историю. И это «улучшение» несло смертельную угрозу. Европа, не истощенная долгой войной и не зализывающая раны, была полна сил. Да, война их знатно потрепала, но и научила многому. Десятки тысяч ветеранов, которым в моей реальности было суждено сгнить в полях Фландрии, теперь остались живы. Сотни полководцев, не сложивших головы под ядрами, готовы были вести их в бой.

— Петр Алексеевич? Учитель, что с вами? — голос Алексея вырвал меня из оцепенения.

Я повернулся. Они оба — и Алексей, и Брюс — смотрели на меня с тревогой.

— Барон? — подал голос Брюс. — Что вы увидели в этой депеше, чего не вижу я?

Я медленно повернулся к Алексею.

— Вот, Алексей Петрович. Ты хотел идти на Царьград? А Царьград уже сам мжет к нам прийти. Вся Европа может.

Глава 20

— Поясни, барон, — в голосе Якова Вилимовича прорезалась тревога. — Каким образом их внутренние дрязги касаются нас?

Мысли в голове неслись вскачь, но озвучил я лишь то, что они были способны принять.

— Война в Европе закончилась слишком быстро, Яков Вилимович. Подозрительно быстро. Их казна не истощена дотла. Десятки тысяч закаленных в боях солдат, которым было суждено сгнить в полях Фландрии, теперь живы. Европа не зализывает раны — она полна сил, злости и, что самое страшное, опыта. А теперь у них появился общий враг, который пострашнее любого французского короля. Мы.

Кажется я сумел донести до него, что в Европе что-то намечается.

Первая неделя в подворье Морозовых превратилась в лихорадочную гонку, попутно мы пытались наладить управление с Игнатовским. Становым хребтом всей системы должен был стать телеграф. Донесения из Игнатовского я ждал с нетерпением. И наконец дождался.

Сначала — эйфория. Доклад от Федьки, оставленного за главного, был краток: насыпь доведена, столбы врыты, медный провод натянут. Самая грязная часть работы позади. Я уже мысленно отдавал приказы, управляя производством через сотни верст. Но эйфория испарилась, стоило мне вскрыть второе письмо.

Первая же попытка передачи сигнала обернулась катастрофой. Импульс бесследно растворился, не пройдя и десятой доли пути. Ответный сигнал умер так же бесславно. Как я понял,