нужна эта история? Как трамвай превратился в конку, а в квартире погасли лампочки? Мы восстановили телефон для себя, а Городу он не нужен. Мы замораживаем изобретения только потому, что считаем прогресс преждевременным. Статус-кво – вот что нам нужно. Объяснить?

– Не надо. Но я не уясняю угрозы прогресса.

– Память возвращается, мальчик. Когда-нибудь мы все вспомним, что было и как было. Судный день, как говорят церковники… – Он посмотрел на меня, как прицелился, и помолчал, словно взвешивая все, что хотел прибавить. – То, что в наших руках пища, – известно. Так почему бы нам не завоевать любовь, когда все так просто? Снизить цены. Пустить продукты по дешевке. Всем, всем, всем. Уменьшатся прибыли? Не так уж страшно…

– Страшно другое, – перебил я. – Поднимется жизненный уровень, повысится платежеспособность. Будут больше покупать, больше продавать и больше производить. Расширится рынок труда. А за счет чего? И еще: судя по товарным этикеткам, завод работал и до Начала. А помнит ли кто-нибудь его мощность? Есть ли уверенность в том, что эта мощность неограниченна и сможет удовлетворить любой спрос? А если нет такой уверенности, значит вы заинтересованы в стабильности положения, в сохранении нынешнего уровня платежеспособности, в понижении, а не в повышении спроса.

– Соображает, – похвалил Бойл.

– Даже слишком, – поморщился старший экзаменатор: ему явно не нравился такой оборот разговора, и мне он, по-видимому, не верил. Он долго буравил меня своими колючими глазками-шильцами и наконец спросил: – А не коммунист, случайно?

– А что это? – ответил я вопросом на вопрос как мог равнодушнее.

– Не притворяйся. Кто называет себя так в Сопротивлении?

– Это допрос или экзамен?

– Не горячись. За излишнюю горячность мы снижаем очки, – сказал Бойл. – Мы и без тебя знаем, кто называет себя коммунистом, а почему – они и сами не помнят. Мы знаем и о тебе все, что можно знать. Ты не сопротивленец и не бунтарь. Тебе хочется хорошо жить и многим владеть. Но тебе придется столкнуться с сопротивленцами. Вот мы и проверяем твои реакции.

– Я не считаю Сопротивление серьезной угрозой, – стараясь выглядеть как можно более размышляющим, произнес я. – Конечно, можно достать оружие…

– Уже достают, – сказал Бойл.

– Можно отбить грузовик с продуктами.

– Уже отбивают, – сказал Бойл.

– Но пока мерило стоимости в наших руках, любая акция Сопротивления бессмысленна.

Бойл засмеялся дружелюбно и поощрительно.

– Куда его? – спросил он экзаменаторов.

Старший сказал:

– Парень дошлый, умеет думать. Может быть, в Би-центр?

Я счел нужным сыграть непонимание, хотя отлично знал, о чем речь.

– Вычислительный, – пояснил Бойл.

– Это там, где очкарики? – поморщился я. – Не по мне.

– Пусть начинает патрульным, – сказал Бойл. – Мне нужны люди, прошедшие все ступени лестницы.

Экзамен окончился.

Глава 19

Тайное тайных

Но не окончилось мое пребывание в полицейских чертогах. В почти ресторанной столовой меня накормили отличным завтраком, подогнали в цейхгаузе новенький золотогалунный мундир, одели в желтые канадские сапоги с отворотами и подвели к контрольному зеркалу. Оттуда на меня взглянул двухметровый – зеркало увеличивало, – обшитый золотом хлыщ, такой напыщенный и нахальный, что мне самому стало противно.

– Не морщитесь, – предупредил оператор. – Что-нибудь не в порядке?

– Да нет, ничего, – вздохнул я.

Меня прижали к стене в нелепой позе, разместив руки и ноги в прозрачных пластмассовых зажимах, почти не отражавшихся в зеркале. Но постовая поза эта меня отнюдь не украсила.

– Зачем все это? – спросил я недовольно.

– Зеркальное отражение фиксируется особым аппаратом и передается в Би-центр.

– Для чего?

– Если будете назначены туда на дежурство, пройдете лишь в том случае, когда совпадет отражение. Мы сообщаем только контрольный номер.

– Канитель, – сказал я.

– Зато верняк. Любой пропуск можно подделать, а отражение – нет.

В словах седого оператора звучала гордость.

– Сами придумали? – спросил я.

– Нет. Я пришел к контрольному зеркалу уже в первое утро Начала. Все забыл, а как работать с зеркалом и фиксировать отражение, помнил.

– И как устроено?

– Этого никто не знает. Сзади герметически закрытый цилиндр без единого отверстия или соединения. Не требует ни ремонта, ни смазки. Видите? – Он показал на табло, на котором проступили какие-то цифры. – Это наш контрольный номер. Если вас назначат в Би-центр, мы сообщим его по телефону. Вот и все.

– А отражение?

– Никто не знает, как оно фиксируется. Я проделываю только подготовительную работу, все остальное закрыто. Отражение каким-то образом оказывается в Би-центре и сверяется, если понадобится, тамошней контрольной системой.

– И ни одной ошибки за девять лет?

– Ни одной.

Я подумал, что облака, несомненно, запрограммировали оптимальный вариант снабжения этого мира продуктами. Но зачем такая строгость и сложность контроля? Зеркала-фотоскопы, беспроволочная дистанционная передача изображения, последующие контрольные наложения… Для чего? Неужели облака не доверяли людям и сами запрограммировали полицейскую надстройку? Муравьи-солдаты для безопасности муравейника. Безопасность от кого? Тут я совсем запутался, да и нечто новое оборвало размышления.

Я получил назначение в патруль Шнелля.

Почему? Случайно или не случайно? И кто позаботился об этом? Корсон Бойл или сам Шнелль? И с какой целью?

Рискнул спросить об этом у капитана-экзаменатора.

– А вам не все равно? – поморщился тот.

– К сожалению, нет.

– Почему?

– Я два раза обошел Шнелля. В первый – на ипподроме, на скачках, вторично – здесь, на ковре.

– Это не имеет значения. Да и подчиняетесь вы ему только во время рейса. Если будут недоразумения, подайте рапорт. Все.

Капитан снова обращался ко мне на «вы», как и в первые минуты экзамена, и был почему-то подчеркнуто сух и официален. Я понял, что дальнейший разговор бесполезен. С подчинением Шнеллю придется временно смириться и не зевать.

А Шнелль и Оливье уже поджидали меня у входа, оба верхом: Шнелль – на своей караковой Искре, Оливье – на рыжей тонконогой кобылке; мне же достался лениво переступающий с ноги на ногу лопоухий вороной жеребец, дохлый на вид, лишь под кожей играли выпуклые стальные мускулы.

– Опять повезло, – завистливо сказал Шнелль, – лошадку получил сто́ящую. Хоть меняйся.

Лошадь звали смешно – Уголек. Да и глаза у нее вспыхивали, как угли, когда отражался в них свет ручных фонарей, с