Лёгкое расправилось. Дышит сама. Давление держится. Отёк не растёт.

Остальное пока оставалось за дверью.

* * *

Что касается Кати, матери Лены, она много времени проводила в больнице, у неё не было строго регулярного графика дежурства, как у меня (в том числе и с моей подачи, присоединившись к доводам Аркадия о том, что не нужно себя доводить до обморочного состояния), но в среднем она уезжала где-то в обед, мылась, ела, спала часа четыре и возвращалась к вечеру с термосом и пакетом, в котором лежали бутерброды из чёрного хлеба с докторской колбасой и сыром или типа того. Причем, не только на себя, но с запасом. На меня, тоже. И не только на меня. Ещё она обронила с чувством неловкости, что, когда Лена придёт в сознание, ей захочется перекусить чего-то домашнего. Вот она и была всегда наготове.

Самые обычные бутерброды, понимая, что Лене сейчас нельзя будет есть никакие изыски.

Вскоре Аркадий перевёл её в отдельный бокс. Что он для этого сделал, я не спрашивал. Не моего ума дело. Я только увидел результат. Реанимационный зал с несколькими койками и общим шумом сменился комнатой с одной кроватью, отдельным монитором и стеклянной дверью с жалюзи. Аппаратуры там было всё равно достаточно, провода и трубки никуда не исчезли, просто теперь всё это находилось вокруг неё одной. Пускать стали по одному и ненадолго, зато пускать.

Я зашёл к ней в первый раз на следующий день вечером, в халате, бахилах и шапочке, чувствуя себя в этой экипировке немного нелепо. Медсестра перед входом ещё раз напомнила не трогать ничего без необходимости и сразу выходить, если она попросит. Я кивнул так серьёзно, будто собирался проводить сложную операцию, хотя единственное, чего мне хотелось, — просто увидеть Лену.

Она лежала такая маленькая. Вот это меня дёрнуло сильнее всего, словно шарахнуло электрическим разрядом, до глубины души. Честно. Кое-как сдержал слезу… Она в жизни занимает больше места, чем весит, — я к этому привык, у неё есть эта манера войти в комнату и негромко её перенастроить. Заполнить своим светлым и мягким присутствием всё пространство. С ней даже небольшая кухня вдруг становилась площадью, где происходило что-то значимое. А тут под одеялом лежала… хрупкая девушка, неподвижная, с повязкой на голове, с трубками в венах и с ногой, зафиксированной вытяжением. Лицо казалось непривычно узким, на скуле синяк уже начал желтеть по краю, а кожа выглядела почти прозрачной под больничным светом.

Интерфейс сунулся сам, без спроса. Он у меня всегда так — на технику реагирует раньше, чем я успеваю подумать.

[Монитор пациента: канал SpO₂ — контакт датчика ослаблен]

Я даже сначала не понял, что он мне сказал. Потом дошло. Прищепка на пальце чуток сползла, и цифра на экране прыгала то вверх, то вниз, явно не желая оставаться в одном месте.

Я незаметно поправил датчик. Цифра успокоилась.

Я сел на стул и взял её руку. Пальцы были тёплые и совершенно неподвижные. Я осторожно сжал их, скорее для себя, чем для неё, и некоторое время просто смотрел на её лицо. На таком расстоянии особенно хорошо было видно, насколько она не похожа на ту Лену, которую я привык видеть рядом.

— Привет, — сказал я. — Я тут лампу починил в коридоре. Ты не видела, она мигала, аж глаз дёргался. Теперь нормально. Не смог удержаться.

Больше я ничего умного не придумал и минут десять сидел молча. Хотя и про лампу тоже… не то, чтобы это было венцом гениального монолога.

С паузами, собираясь духом, говорил какую-нибудь мелочь: что в городе опять дождь, слякоть, что Кит мне иногда звонит по рабочим вопросам. Старается держать всё под контролем, но иногда зарывается в рутине так, что не обойтись без моей помощи. Но в целом ребята все молодцы, ответственные. Компания и мессенджер функционируют исправно даже, когда я каждый день лишь набегами… В какой-то момент поймал себя на том, что рассказываю ей вещи, которые обычно вообще не рассказывают человеку без сознания.

Хотя…

Откуда мне знать, что рассказывают человеку без сознания? Из фильмов? Так в разных фильмах разное говорят…

Глупая болтовня, да… за которой скрывалась дикая душевная боль и переживание за Лену…

Медсестра заглянула, посмотрела на меня с выражением сочувствия на лице. Тихо сказала, что пора заканчивать, и оставила дверь приоткрытой.

Хм… Врач сказал, что она может слышать, а может и не слышать, и рассчитывать на это как на факт нельзя. Но… я и не рассчитывал. Я просто не мог сидеть в коридоре и молчать в стену, когда можно сидеть здесь и молчать, глядя на свою перебинтованную девушку…

Глава 24

Артём

Москвича Аркадий привёз, как и говорил в первую нашу встречу.

Игорь Витальевич оказался невысоким сухим мужиком лет пятидесяти пяти, в очках без оправы, с портфелем и с абсолютно спокойной манерой человека, которому за сегодня надо успеть ещё в два места. Прилетел утренним рейсом, к вечеру собирался обратно. Аркадий встретил его в аэропорту сам.

Сначала он посмотрел снимки и историю болезни, потом минут сорок разговаривал с местными врачами в ординаторской. Мы с Аркадием ждали в коридоре. Из-за двери иногда доносились отдельные слова, но разобрать разговор было невозможно. Потом Игорь Витальевич зашёл к Лене, пробыл там ещё какое-то время и только после этого вышел.

Без театра, без загадочного лица человека, который сейчас объявит судьбу пациента.

— Ситуация пока неплохая, — сказал он. — Я вам сразу скажу главное: того, чего я опасался, я не увидел. Массивного очагового повреждения мозга нет. Отёк регрессирует, срединные структуры не смещены, крупной гематомы, которую нужно срочно оперировать, нет. По тому, что я увидел, местные коллеги ведут её правильно. Я бы сейчас делал примерно то же самое.

Аркадий выдохнул. Я услышал этот выдох.

— Значит, придёт в себя? — спросил он.

— Вероятность есть, и по сегодняшней картине она неплохая, — Игорь Витальевич снял очки и потёр переносицу. — Только давайте сразу договоримся, чтобы потом не было обид. Хорошая динамика — это не гарантия и не расписание. Когда именно восстановится сознание, вам сейчас никто не скажет. Может завтра, может через неделю, может ещё позже. Если кто-то назовёт вам точный день, гоните его.

— А потом? — спросил я.

— А потом, если сознание восстановится, начнётся уже другая история. Не такая быстрая, как вам хотелось бы. После серьёзной черепно-мозговой травмы восстановление может занимать месяцы. Речь, память, внимание, координация, способность долго