совершенно серый, словно пеплом покрытый и белые кости, черепа торчат из него. Много — сотни, тысячи их. И лестница о тринадцати ступеней выложена наверх. А там камни, словно зубы приземистые стоят. А может и не камни это вовсе, а клыки, костяки огромного чудовища, бивни мамонта или еще более древних, когда-то неведомо давно живущих на земле гигантов.

И там, там выше в самой темноте, под лунным светом, танцует будто кто-то.

Вдох, морозный воздух обжигает легкие. Выдох, облако пара вырывается и, кажется, что инеем оседает, падает к земле. Сколько? Минус двадцать? Или все пятьдесят? Или… Здесь вообще нет тепла?

Движение. Точно. Танец.

Старуха согбенная со смоляными волосами в черном платье от шеи до пола. Ломается, изгибается в неестественных позах, там наверху двигается. Развернулась, глянула и я обомлел. Глаза ее подобно провалам в бездну глядят на меня, совсем юного мальчишку, у которого из оружия под рукой ни сабли, ни пистоля или мушкета. Ничего нет в руках, только в душе сила, и сердце пока стучит, разгоняя кровь. По такому холоду надолго ли?

И нет войска за мной никакого. Никого вокруг кроме ее и меня. Один я в лесу. Хотя… Может и не одни мы? Вроде бы движения вижу.

Сцепил зубы, сделал шаг.

Это мой сон! Я здесь решать буду чего бояться, а чего нет. И пусть меня она боится. Это все наваждение и усталость! Все это лишь морок. Поговорил на свою голову с Лисовским, и на тебе. Но почему, почему так холодно, так отчетливо все видно? Отчего я чувствую запахи и вижу все, будто своими глазами.

Провел рукой по стволу крайнего дерева и ощутил кору. Она шероховатостью своей прошлась по пальцам. А земля, земля под ногами. Я топнул и ощутил ее.

Морок!

Уставилась она на меня, а я тем временем приметил, что подле холма этого, у подножия, лежат два огромных волка с серыми шкурами. Свет месяца играл на них и серебрил. То ли спали звери, то ли просто замерли. Неподвижны, но могучи они были.

И вороны!

Вмиг взлетели с деревьев, что окружали холм, и невероятный шум подняли гомоном своим каркающим. Вились словно туча над головой. Много, так много, что даже месяц частично закрыли своими крыльями.

— Пришел! — Услышал я через этот шум ее крик. — Явился!

— Иди и не бойся. — Это уже слышалось из-за спины.

Я точно знал, что за спиной моей стоит тот самый медведь. Тот, которого я у священного ручья у Дона видел. Только говорил он голосом одного из старцев Задонского монастыря.

— Иди. Ты все верно сказал. Все верно о том, что все мы бродим во тьме. Но также все мы ищем дорогу к свету. И даже в самой темной ночи, в самом непроглядном мраке, найдется крупица пламени, света, тепла. Иди! Господь с тобой! Мы с тобой.

— А мы, это кто? — Удивился я, ведь был уверен, что медведь стоит за спиной моей один. И помимо бога некому меня здесь защитить. Только я, моя сила и вера в победу.

— Мы. — Казалось он усмехнулся. — Это все, кто шел этой дорогой. Кто не убоялся тьмы и смерти. Кто двинулся в путь и вышел к свету. Обрел истину. Иди и сердцем твоим путь освети.

Казалось некая сила толкнула меня вперед.

Я двинулся, а она передо мной, там наверху, продолжила свой безумный танец. Дергалась, кружилась и извивалась. Менялась с каждым движением.

Но уже не страшно мне было. Словно не к черному холму я пришел, где только смерть танцует и силы ее, а домой к себе вернулся. И волки, казалось, знакомы. И вороны, это просто птицы. Так же, как когда я говорил с Лисовским. Уверенность, сила, спокойствие.

Шаг! Второй!

Поднимался на холм и видел, что лик девы, пляшущей под кривым месяцем, меняется. Казалось мне, идущему по ступеням из белых костяков, что он так низко висит, захоти и рукой коснешься. А она действительно преображалась. Все отчетливее и отчетливее. Седьмая ступень. Девятая.

Из ужасающей мертвой колдуньи становится хозяйка этого места прекрасной женщиной.

Тринадцатая!

Поднялся я, замер между кривых зубьев, камней или костяков так и не понял до конца. Уставился на костер, что горел под ногами танцующей. Во мраке бушевало пламя, от которого не шел свет. Черные всполохи, перетекающее нечто, подобное огню, смоле, нефти и кости под языками его, как топливо. Черепа, чьи глаза смотрели на меня.

Но страха не было. Только решимость.

Вороны затихли. Расселись по ветвям и смотрели на нас. Даже крыльями не хлопал никто. Лес замер. Волки завыли громко, протяжно, но сразу же быстро оборвался их протяжный клич.

И тут с неба крупными хлопьями посыпал снег, стало еще холоднее. А ветер, что вроде бы дул до сих пор и трепал ее расплетенные волосы, стих. Замолкло все, и она застыла, будто статуя в самой неестественной изломанной позе.

Так могут только мертвые. Живому не дано, я знал это точно, но вот откуда?

— Ты пришел. Не убоялся. — Улыбнулась она ужасающей улыбкой, рассекающей кукольное милое, неестественное, неживое, холодное лицо. — Знай же, что за самой темной ночью идет рассвет. За самым холодным месяцем придет весна. Как за жизнью смерть, так и за смертью жизнь. Одно без другого невозможно. — Поза ее изменилась. Она встала, уставилась на меня своими неестественно широкими глазами. — А за Смутой, кровью, смертью и болью… Ты знаешь, Игорь, что придет. Иди же. Это твоя земля! Ты вправе. Я отдаю ее тебе всю, от моря белого до моря черного. И кровью русской политые поля дадут славный урожай. Отныне и навек. Это! Твоя! Земля!

Ответить я ничего не успел, ощутил невероятный жар в груди. Дернулся было, чтобы отпрянуть от разгорающегося, разрастающегося черного пламени. В глазах помутилось, и с хриплым вздохом я проснулся в полнейшей тишине.

Не было страха, не было злости. Не было холодного пота. Я чувствовал себя невероятно отдохнувшим, хотя снаружи было еще темно. И только волчий вой напоминал мне об этом чудном сне.

А ведь и правда — это моя земля!

Глава 21

Глава 21

Сон как рукой сняло.

Не было страха, какого-то тяжелого послевкусия после необычного, очень реалистичного и глубокого сна. Несмотря на увиденное, весьма чудное и пугающее, на душе было как-то легко. Словно камень сняли с души, раздумья излишние