– Я бы все-таки хотел знать точно, почему выздоровел Пат: из-за молитв или из-за Пег Боуэн, – в замешательстве признался Феликс.

– Сдается мне, тут ни то ни другое, – сказал Дэн. – Пат просто заболел, а потом поправился – сам по себе.

– Я буду считать, что сработали молитвы, – решила Сесили. – Намного приятнее верить, что Пата исцелил Бог, чем в то, что это сделала Пег Боуэн.

– Но нельзя же верить во что-то просто из удобства, – запротестовал Питер. – Я ведь не спорю: может, и Бог вылечил Пата. Но только я все равно на своем стою: тут без Пег Боуэн не обошлось.

Так разом процветали в нашем кругу вера, суеверия и скептицизм – как и всегда в истории человечества.

Глава 25. Горечь неудачи

В один теплый воскресный вечер под луной цвета золотарника мы все, взрослые и дети, сидели в саду возле Кафедрального валуна, распевая прелестные старинные гимны. Петь худо-бедно умели все, за исключением бедняжки Сары Рэй, которая однажды в отчаянии призналась мне, что понятия не имеет, как ей быть в раю, ведь она не способна издать ни единой ноты.

Вся эта сцена отчетливо встает в моей памяти: арка бледно-желтого неба над деревьями за старой усадьбой, отяжелевшие от плодов ветви, заросли золотарника позади Кафедрального валуна, безымянный цвет, которым красный закат окрашивает хвою. Я вижу усталые блестящие глаза дяди Алека, пышущее здоровьем и дышащее материнской заботой лицо тети Джанет, широкую светлую бороду и румяные щеки дяди Роджера и цветущую в полную силу красоту тети Оливии. Два голоса выделяются среди остальных в той музыке, что эхом разлетается по чертогам моих воспоминаний: сладостный серебристый голосок Сесили и изысканный тенор дяди Алека. «Кингом родился – петь научился» – такая в те дни ходила в Карлайле поговорка. Тетя Джулия, краса и гордость семьи в этом отношении, стала знаменитой концертирующей певицей. Про прочих Кингов мир так и не узнал. Их музыка разносилась только на сокрытых от посторонних жизненных тропах и служила лишь для облегчения груза повседневных забот и обыденных задач.

В тот вечер, устав петь, наши взрослые принялись вспоминать дни своей юности.

Мы, ребятня, это просто обожали и со всем вниманием слушали истории о наших дядях и тетях, истории из тех дней, когда дяди и тети – трудно поверить! – были детьми. Сейчас все это добропорядочные, приличные люди, но когда-то, похоже, и они не чурались шалостей, ссорились и спорили. Как раз в тот вечер дядя Роджер поведал немало баек о дяде Эдварде, и одна из них, где упомянутый Эдвард проповедовал с Кафедрального валуна в весьма зрелом десятилетнем возрасте, воспламенила воображение Рассказчицы (что станет ясно из дальнейшего повествования).

– Так и вижу его, – говорил дядя Роджер. – Опирается на этот вот старый камень, щеки пылают, глаза горят, и он эдак еще ладошкой пристукивает, как делают священники в церкви. Правда, валун-то подушками не обложен, так что он вечно ходил с синяками на руках, до того самозабвенно и серьезно относился к делу. Мы почитали его за настоящую диковинку и обожали слушать его проповеди, а вот молитвы его не любили, потому что он всегда настойчиво молился за каждого из нас поименно, и от этого нам всем отчего-то делалось ох как неловко. Алек, а помнишь, как разозлилась Джулия, когда Эдвард однажды помолился, чтобы Господь уберег ее от тщеславия и самодовольства насчет ее пения?

– Да уж, как такое забудешь, – рассмеялся дядя Алек. – Она вот тут вот сидела, где сейчас Сесили. Сразу вскочила и вон из сада, а в воротах повернулась и обиженно так крикнула: «А я думаю, ты сначала свое самодовольство из себя вымоли, Нед Кинг, прежде чем за меня браться. В жизни не слышала таких спесивых проповедей, как у тебя». А Нед продолжил молиться и вроде как не слышал ее, но в конце молитвы ввинтил: «О Господи, молю Тебя, присматривай за всеми нами, но особенно молю Тебя обратить внимание на мою сестру Джулию, ибо я думаю, что ей это нужно больше, чем всем остальным, намного-намного больше. Аминь».

Наши дядюшки от души хохотали над воспоминаниями. Да и все мы весело смеялись – в особенности над одной историей, где дядя Эдвард, в своем рвении слишком сильно перегнувшись через «кафедру», потерял равновесие и бесславно шмякнулся в траву.

– Бухнулся прямо на здоровый репейник, – покатываясь, рассказывал дядя Роджер, – да еще лоб расцарапал о камень. Однако проповедь вознамерился закончить любой ценой и таки закончил ее: весь в слезах взобрался обратно на кафедру и еще добрых десять минут проповедовал, всхлипывая и с каплями крови на лбу. Отважный был шельмец. Неудивительно, что добился успеха.

– Да уж, а эти его проповеди и молитвы – всегда такие же прямолинейные, как та, на которую рассердилась Джулия, – подхватил дядя Алек. – Н-да, мы все изрядно пожили, и Эдвард давно седой, но, как подумаю о нем, так и вижу его маленького, румяного и кудрявого и как учит он нас Закону с Кафедрального валуна. Кажется, только вчера мы все вместе сидели здесь, как вот эти дети сейчас, а теперь все разбросаны по миру. Джулия в Калифорнии, Эдвард в Галифаксе, Алан в Южной Америке, а Феликс с Фелисити и Стивен ушли туда, откуда не возвращаются.

Повисла недолгая тишина. А затем дядя Алек низким внушительным голосом начал цитировать прекрасные стихи девяностого[31] псалма – и для меня эти строки с тех самых пор навсегда связались с красотой того вечера и воспоминаниями нашего рода. Мы с превеликим трепетом внимали возвышенным словам.

– Господи! Ты нам прибежище в род и род. Прежде нежели родились горы, и Ты образовал землю и вселенную, и от века и до века Ты – Бог… Ибо пред очами Твоими тысяча лет, как день вчерашний, когда он прошел, и как стража в ночи… Все дни наши прошли во гневе Твоем; мы теряем лета наши, как звук. Дней лет наших – семьдесят лет, а при большей крепости – восемьдесят лет; и самая лучшая пора их – труд и болезнь, ибо проходят быстро, и мы летим… Научи нас так счислять дни наши, чтобы нам приобрести сердце мудрое… Рано насыти нас милостью Твоею, и мы будем радоваться и веселиться во все дни наши. Да явится на рабах Твоих дело Твое и на сынах их слава Твоя; и да будет благоволение Господа Бога нашего на нас, и в деле рук наших споспешествуй нам, в деле рук наших споспешествуй.

Сумрак прокрался в сад в смутном, чародейском