и сам, видимо, почувствовал, что начал перегибать.

— Свободы.

— Это невозможно, и вы сами это знаете, — вмешался Макс и снова с почти болезненным интересом отметил, как стремительно Фиссман меняется.

В одно мгновение вся серьёзность сошла с его лица. Глаза, ещё секунду назад живые и блестящие, затянула тусклая муть.

— Я вижу то, чего не видишь ты, — тихо пропел он себе под нос.

Он снова подтянул к себе газетную вырезку, нащупал ручку и принялся подчёркивать отдельные слова.

— Дум-ди-дум-ди-дум…

— Он закрылся, — тихо сказал у них за спиной Лёйкен. — Теперь до него не достучаться.

Бёмер словно не услышал. Он подался вперёд и упёрся ладонями в стол. Теперь его лицо было всего в полуметре от головы Фиссмана.

— У меня есть для вас предложение.

Прозвучало это почти заговорщически.

Он подождал, но ответа не последовало.

— Вы скажете нам, кто такой этот Хайман и будет ли ещё одно убийство, а я обещаю, что поговорю с прокурором и судьёй и попытаюсь добиться, чтобы вас хотя бы на несколько часов выпустили отсюда.

— Что? — вскинулся Макс. — Этот человек — осуждённый убийца. Ты не можешь…

— Не тебе это решать, — холодно перебил его Бёмер. — Я веду это расследование. И я решаю, что нужно делать.

— Но один, — сказал Фиссман, проводя корявую линию под целым предложением в статье о военных расходах.

Бёмер метнул в Макса торжествующий взгляд.

— Я попробую. Обещаю.

— Хорст, ты не можешь… — снова начал Макс с напускным возмущением.

— Замолчи.

Это прозвучало с такой яростью, что Макс едва не принял его тон за искренний.

— Итак. Кто такой Хайман?

Когда Фиссман на этот раз поднял глаза, вид у него был совершенно обычный.

— Нет. Сначала я выйду отсюда. Потом скажу.

Бёмер энергично покачал головой.

— На это я пойти не могу. Если мы вас выпустим, а вы потом всё равно промолчите, я лишусь работы.

— Если вы не остановите убийства, вы и так её лишитесь. А другие люди — жизни. Сначала выход. Потом информация. Всё.

Бёмер выпрямился, повернулся к Лёйкену и сказал:

— Вот теперь он закрылся.

Фиссман отозвался едва слышным смешком:

— Хи-хи.

Они шли молча, бок о бок, пока не вернулись в кабинет. Там Лёйкен прислонился к подоконнику зарешеченного окна и скрестил руки на груди.

— Что это сейчас было за представление?

Бёмер подошёл к нему почти вплотную.

— Отличное слово. Вот именно это я и пытаюсь понять: что за представление разыгрываете вы?

— Я? Что вы хотите этим сказать? Что, по-вашему, я разыгрываю?

— То, что мы имеем дело с историей настолько отвратительной, что вы не можете быть к ней непричастны. Иначе у вас не было бы причин нам лгать.

Он не сводил с профессора взгляда.

— Я хочу прямо сейчас услышать, почему вы солгали нам насчёт того пятничного вечера и где были на самом деле. И если вы снова заведёте свою чепуху про театр, то через два часа я подъеду к вашей вилле с целой оравой людей в форме, с несколькими очень заметными патрульными машинами и с ордером на обыск в кармане. И ваш дом перевернут вверх дном.

Голос его стал ещё жёстче.

— Дело уже настолько серьёзно и настолько скверно пахнет для всех причастных, что я без труда это пробью, если выскажу подозрение в ваш адрес. Итак: где вы были в тот вечер, почему солгали нам и какова ваша роль в этой извращённой игре?

Они стояли друг напротив друга, разделённые считаными сантиметрами, и смотрели друг на друга, как два боксёра перед гонгом.

Несколько секунд в кабинете стояла тяжёлая, зловещая тишина. Потом Лёйкен опустил голову.

— Если я скажу, вы сохраните это в тайне?

— Это зависит от того, имеет ли сказанное отношение к делу. И от того, насколько я разозлюсь, когда окончательно выяснится, что вы не раз мне лгали. Ну?

Профессор глубоко вдохнул и резко выдохнул.

— Свингер-клуб.

— Что?

Бёмер недоверчиво покосился на Макса.

— Мы с женой… иногда посещаем свингер-клуб. В сексуальных вопросах мы люди современных взглядов. В тот пятничный вечер мы тоже были там.

Он запнулся и уже тише добавил:

— Вы же понимаете, что мне совсем не хотелось выкладывать вам это. Так вы сохраните это в тайне?

Бёмер сделал два шага в сторону, опустился на стул и провёл ладонью по бороде.

— Мне нужны название и адрес этого клуба.

— Я дам и то и другое, но, пожалуйста… это может стоить мне работы. Здесь до сих пор смотрят на такие вещи довольно консервативно.

— Хорошо. Если ваши слова подтвердятся, мы постараемся действовать как можно деликатнее.

Он немного помолчал, потом спросил:

— И ещё. Сколько разных газет Фиссман получает ежедневно?

— Три. А почему вы спрашиваете?

— Просто так.

На обратном пути в управление Бёмер снова уступил руль Максу. Сам он собирался звонить.

Сначала он передал на проверку адрес свингер-клуба, где Лёйкен якобы был с женой. Потом попросил соединить его с Горгесом.

Он коротко изложил суть дела и попросил связаться с прокурором, чтобы немедленно добиться встречи.

— Не думаю, что прокурор согласится на такую игру, — услышал Макс голос начальника по громкой связи. — К тому же разрешение на выход должен дать судья. Ни один судья не станет заниматься этим на дежурстве в выходные.

— Если прокурор даст нам зелёный свет, мы всё равно можем рискнуть и провернуть это за два часа. Речь идёт о человеческих жизнях, чёрт возьми. Я возьму всё на себя.

— Вы переоцениваете свои полномочия, Бёмер. Вы не можете взять это на себя. По крайней мере, уже не можете — с той минуты, как об этом узнал я.

— Но…

— Возвращайтесь. Я посмотрю, что можно сделать.

На этом разговор оборвался.

До управления они добирались ещё около получаса. Судя по всему, Горгес распорядился этим временем с толком: когда они вошли в его кабинет, прокурор уже ждал их с суровым, собранным лицом.

— Садитесь, — сказал Горгес. — Я уже вкратце ввёл доктора Гайссмана в курс дела.

— Вы и правда полагаете, что таким образом сможете взять убийцу? — спросил прокурор.

— По крайней мере, это реальный шанс, — ответил Бёмер. — Первый и пока единственный.

— А вы как считаете?